Книга Лекарство от одиночества, страница 71 – Юлия Резник

— Пап… — голос ломается. — Ты не мог бы спуститься? Мне нужна помощь.

Отец выходит из подъезда буквально через пару минуты. В растянутых трениках и линялой футболке — здесь и так сойдет. Бросается обниматься с Мишкой, заглядывает в багажник и, ни слова мне не сказав, принимается вытаскивать чемоданы.

— Так и знал, что делов не будет, — одной фразой, так сказать, обрисовывает ситуацию в целом. Мне почему-то от этого жутко смешно. А от того, что мне приходится сдерживать этот смех, саднит горло.

— Мы вас долго не стесним. Я поищу что-нибудь, — лепечу, с трудом справляясь с собственным голосом.

— Совсем у тебя крыша поехала, Элька! Как будто я вас гоню!

Поднимаемся в квартиру. В тесной прихожей не разминуться. Не укрыться от заплаканных маминых глаз. А рыдает она — будь здоров, как будто кто-то умер.

— Элька, ну вот что ты делаешь, а?

— Я, мама, развожусь.

— Ну как же так? Ну зачем? У нас семья! Как же мы? Вам на себя все равно, на Мишку, так хоть о стариках подумайте! Любочка рыдает, я рыдаю…

Ума не приложу, что на это ответить. Семья у нас и впрямь была дружная. Как-то спелись наши с Юркой родители. Сошлись, такие разные, непонятно на чем. Породнились не на словах, как это обычно бывает, а по-настоящему. Переплелись корнями, как теперь рвать? С одной стороны, я маму даже понимаю. С другой — не уверена, что выдержу, если она будет каждый божий день промывать мне мозг и стенать, чтобы я вернулась.

— Пап, погоди, оставь чемодан тут. А вообще, лучше верни обратно.

— Эль, ну ты чего?

— Поможешь? Прости, что гоняю туда-сюда.

Голос какой-то странный. Сиплый… Будто не мой. И слабость в теле. Неужели я еще и заболеваю? Соображать становится все трудней.

— Прекрати немедленно! Мы никуда тебя не отпустим. Давай сюда нашего подкидыша, — сюсюкает мама, протягивая руку к Мишке. Сюсюкает, а мне ее ударить хочется. — И вообще, у тебя телефон звонит. Ответь, — бросает, не замечая, как меня перекосило.

Достаю из сумочки айфон. Тупо гляжу на экран, на котором высветилось «Бутенко». Надо ответить. Все-таки он мой шеф. Но я отбиваю звонок. Касаюсь материнской руки, привлекая к себе внимание, а когда та ловит мой взгляд, говорю, чеканя каждое слово:

— Если ты еще хоть раз назовешь моего сына подкидышем или Япончиком, это будет последний раз, когда ты его видишь. И меня заодно. Чемоданы я спущу сама. Миша, пойдем.

Толкаю дверь, за спиной звенит пугливое:

— Да ты что, Элька, совсем? Я ж ничего такого! Так, шутка…

— Ваши шутки разрушили мою жизнь… А ты этого даже не понимаешь.

— Эля… — берет на себя роль парламентёра отец, но я не даю ему и слова сказать:

— Извини, мне с работы звонят, — трясу телефоном, — наверное, что-то срочное, раз такая настойчивость.

Выхожу за дверь, приложив тот к уху. Ощущение конца света усиливается. Мне кажется, я ощущаю вибрацию земной коры, что ломается под ногами.

— Ну. Наконец-то. Я тут долблюсь над графиком… Ты на сентябрь будешь брать четверть ставки или половину?

— Я не знаю, Георгий Борисович. Если можно, я бы осталась на ставке.

Бутенко внимательно выслушивает мой ответ, замолкает на пару секунд, а потом спрашивает уже совершенно другим тоном:

— Почему? Что у тебя с голосом?

Устало приваливаюсь к стенке. День только начался, а у меня уже нет никаких сил. Чемоданы еще эти… Вот куда мне идти? Что я, дура, затеяла?