Книга Сердце напополам, страница 65 – Юлия Резник

Нет, конечно, я в курсе, что есть на свете олени, которые видят особый кайф в том, чтобы трахать свою бабу после другого. Этому даже название придумали, как-то с куклами связанное… Я не запомнил, потому что, в общем-то, не интересуюсь такими вещами. И лишь поневоле слушаю, о чем треплются мужики, коротая срок, да удивляюсь тому, до каких тем порой доходит братва в своих экзистенциальных поисках. Кстати, если по всем другим вопросам мнения мужиков обычно разнятся, что приводит к очередной многочасовой философской дискуссии, то тут все на удивление единодушны – только опущенный может находить кайф в унижении и с гордостью носить рога. Вот только когда мы с Дэнчиком трахали Свету, он выглядел каким угодно, но не униженным. И если волчонок от чего и кайфовал в той ситуации – так это от возможности бросить вызов мне… старому матерому волку. А значит, тут в другом дело, так? И мотивы у малого другие.

— Чего ты добиваешься, Дэн? Зачем тебе это?

— На хера спрашиваешь, если все равно не поверишь?

— А ты попробуй.

— Окей. Я люблю тебя и желаю добра.

— Бля-я-я… – качаю головой. – Я сча тебе втащу, ты ж понимаешь?

— Да не как мужика, тьфу ты, Бать, какого хрена ты все к какой-то хуйне сводишь?!

— Я?! Да за такой базар тебе в зоне билет в один конец выписали бы!

— А мы не в зоне, Рустам, – замечает Денис устало и зло. Говорю ж – звереныш. – Здесь люди к психологам ходят, чтобы научиться свободно выражать свои чувства. Эмоциональный интеллект, ёпта, слышал про такое?

— Это что-то на пидорском? – сплевываю я, делая вид, что и впрямь недалекий.

— Так, – сдувается мелкий, потирая лицо лапищей. – Все с тобой понятно. Иди ты…

— Ну?! – подбиваю я Дэна, сам не зная, на хера мне это надо. Может, чтобы уж, наконец, выпустить эмоции, про которые он мне тут задвигает.

— Иди ты в пень, Бать. Я думал, ты выше этого говна. Думал, тебе хватит духу признать собственную слабость и поискать варианты. Потому как они, Бать, есть. Пусть и не самые очевидные, да. А ты просто трус. Вот теперь можешь втащить мне. Если получится, старый ты мудозвон.

И я его бью. Но Дэн на стреме, знает ведь, сучёныш, что перешел черту, и уворачивается, в ответ с разворота пиная меня ногой. Да только я преподавал там, где он учился. Сцепляемся не на жизнь, а на смерть. Так, только краем сознания бродит мысль – если я откинулся, отмотав срок от звонка до звонка, то у этого идиота ведь УДОшка. Сейчас загребут если – все, хана. Отправят пацана досиживать. И все бы ничего. За свои поступки отвечать надо. Вот и ответил бы. Только как мне это Свете объяснять?

— Кончай, малой! Все. Хватит… – беру его на болевой. – Сча повяжут ведь. Хочешь опять на этап?

— А тебе что? Ты ж даже мое место зассышь занять рядом со Светкой.

Самое смешное, что он прав. Наверное, зассу. Что не смогу защитить, что не окажусь рядом, когда это будет нужно. Что из-за меня… ей… Вон, как тогда, когда нас чуть не подорвали… Аа-а-а. Хватаю ртом обжигающе-горячий воздух. В нос набивается пыль, глаза застилает пеленой ярости.

— Убью, сука!

— Да пошел ты!

Дэн толкает меня в грудь, и я, вдруг сдувшись, послушно откатываюсь на бок, а потом вообще переворачиваюсь на спину. Гляжу на испачканный в кровь рукав. Провались ты пропадом, Дэнчик! Только ведь чистое надел. Стиснув зубы, задираю башку к синему-синему небу. Я в зоне по нему больше всего скучал. Солнце слепит. Зажмуриваюсь. На обратной стороне век расцветают белого света пятна. Где-то там, на огромной развязке, шумят машины, гудят самолеты, среди которых наверняка есть и тот, что уносит Светку в Ларнаку… Грудь ходит ходуном, драка – такое дело, запыхался. И моя собачья тоска тут ни при чем.