Книга Осколки, страница 35 – Юлия Резник

— Прости. Прости, иди ко мне… Просто так не хочется, чтобы всё закончилось.

Агата юркнула в объятья Стужина. Улыбнулась:

— Осторожнее, сердцеед. Не то я ещё подумаю, что ты не такой уж бабник, каким хочешь казаться.

— Боюсь, такого позора моему реноме не пережить.

Она оценила его попытку поддержать шутливый тон беседы. Хотя и её, и его голоса немного дрожали, выдавая чувства, о которых она ещё совсем недавно и мечтать не могла. Илья в самом деле предлагал отношения! Не было никакой необходимости с ним расставаться и ставить точку. Вот только одно но… Он решил уехать. Если не навсегда, то — к бабке не ходи — надолго.

— Ты точно не можешь остаться? — голос Агаты прозвучал как-то совсем уж жалко.

— После того, что по новостям увидел весь цивилизованный мир — нет.

— Понятно.

— Агата…

— Нет, я правда всё понимаю. Просто не могу поехать с тобой. Вот и всё. Давай больше не будем об этом. В конце концов, мы совсем друг друга не знаем. Представь, если бы я тебе надоела через неделю?

— Я пытался, — хохотнул Стужин.

— Ну?

— И не смог, — прошептал он, заправляя Агате за ухо упавшую на лицо прядь.

— Ты будешь хорошим папой.

Почему, зачем она это сказала?! Кто бы ответил. Илья на секунду затих.

— Не уверен. А ты почему так думаешь?

— Ты хороший. Надёжный. Нежный.

— Я?!

— Угу. Вот так волосы мне откинул, а я представила, как ты косички плетёшь. Маленькой, похожей на тебя девчушке.

— Я не умею плести кос.

Холодок в голосе Стужина лишний раз подтвердил, что она сморозила чистую глупость. Агата стушевалась, стала кусать губы. Будто в отместку, что с них сорвались те глупые слова.

— Ничего, научишься, если возникнет необходимость. Значит, младшей сестрёнки у тебя нет?

— Нет.

— А братьев?

— Я единственный ребёнок в семье.

— Понятно. — Агата, смущённая резкой сменой тона беседы, не знала, что ей ещё добавить. — Я тоже. Отец встретил маму уже в весьма солидном для жениха возрасте. Может, если бы раньше, кто-то бы и появился. А так я росла одна-одинёшенька. Звучит не очень радостно, зато меня страшно баловали. А тебя?

Илья встал. Повернувшись к ней спиной, потянулся к часам, которые лежали на тумбочке:

— Меня не баловали. В девяностые мы с матерью едва сводили концы с концами.

— А потом?

— А потом я подрос и стал таскать металл в пункт приёма. Инфраструктура дыры, в которой я жил, от этого лучше, как ты понимаешь, не стала, но какие-никакие деньжата у меня появились.

— Мне очень жаль. — Агата встала и ласково коснулась плеча Ильи.

— Знаешь, что самое смешное? Мать всю жизнь за сущие гроши вкалывала на вредном производстве, заработала там онкологию, ушла на пенсию, а там ведь — слёзы, ты, может, в курсе. Лечение я ей оплачивал за бугром, в родной стране она бы пять раз умерла, прежде чем дождалась бы своей очереди. И умерла бы в муках, потому что о паллиативной помощи у нас в глубинке как будто вообще не в курсе. Так вот, как думаешь, у неё есть хотя бы один вопрос к нашей власти?

— Нет.

— Нет. Как нет этому и объяснения.

— Ты ведь поэтому и хочешь уехать, — шепнула Агата, уткнувшись носом куда-то ему между лопаток.

— Да. И поэтому тоже. — Илья чуть повернул голову, застыв к ней в полупрофиль, — Может быть, ты всё-таки…

— Нет. Я бы очень хотела, Илюш. Но не могу.