Книга Верная, страница 39 – Юлия Резник

Твою мать, да. Что тут ещё добавить?

— Шлюхи? – брезгливо кривлю губы.

— Не, ты чё? Эскортницы. Элитные. Вот эта в час двадцать кусков берет.

— Баксов?

— Нет, тугриков, – ржёт Лёшка. – Не тупи. Иди к папочке, красавица.

У красавицы на мой вкус сильно перекачаны губы. Хотя сиськи ничего, да. Она падает рядом со мной на диван. Что-то мурлычет в ухо… Лёха, который так старательно меня спаивал, в итоге сам нажрался до поросячьего визга. И, кажется, ничего уже не соображая, едва ли не раскладывает девку на столе с закусками.

— Пойдём от них… – смеётся тёмненькая. – Здесь есть, где уединиться. Ты, наверное, устал. Хочешь, я тебе массаж сделаю?

Мне просто нужно это сделать. Вот и всё. Хотя бы вспомню, как оно… Всё ж мужик – тварь неприхотливая. Стоит ручке скользнуть в клапан ширинки, как член будто по команде встаёт. И не колышет его будто, что всё не то и не так: взгляд, голос, эта потаскушья развязность… Даже запах не тот. Слишком сладкий, навязчивый до отвращения. Чтобы он не так бил мне в нос, стаскиваю девку на пол и известно чем затыкаю удивлённо приоткрытые губы. А потом, закрыв глаза, долблю влажный жар рта, представляя совсем другую… Хватает меня ровно на пару минут. Всё. Дело сделано. Девка профессионалка, как нас работает. Чувствую себя измученным, будто она из меня жизнь высосала, а не вот это вот всё…

Возвращаюсь к столу лишь за тем, чтобы предупредить – я уматываю. Эскортница увязывается за мной. По-хозяйски обнимает за пояс, и, прижав к уху свои вареники, ставшие ещё больше, после всего, что я с ней провернул, шепчет:

— Ты ширинку не застегнул.

Опускаю глаза. Упс, и правда. Дёргаю язычок молнии, выпрямляюсь и наталкиваюсь на Женькин полыхающий взгляд.

Евгения

Боль бьет наотмашь. Безжалостно. Так, что в ушах начинает звенеть. Я уже не слышу ни музыки, ни пьяного смеха Саврасова. И не вижу ни-че-го. На секунду пульсирующий свет стробоскопов меркнет и вокруг меня смыкается абсолютная непроглядная тьма. В ней кажется, что рассвет никогда не придёт. Звёзды взорваны.

— Евгения Александровна! – на удивление сильный голос Горозии проникает даже сквозь парализовавшее меня онемение. И я будто попадаю в воронку исходящей от него энергии – меня подхватывает, несёт куда-то на скорости, превосходящей скорость света, и, наконец, вышвыривает на поверхность. Мои глаза потрясённо расширяются. Он строго смотрит на меня, задыхающуюся, из-под бровей. В выедающей глаза пульсации света я совершенно точно не могу рассмотреть его лица, но нутром чую молчаливое предупреждение: «Соберись! Соберись, мать его, на тебя смотрят!»

— Салют. Кажется, я пропустила всё веселье.

Необходимость улыбаться причиняет мучительную физическую боль. Ощущение, что я в центрифуге, усиливается. Меня швыряет от стенки к стенке так, словно ко всему прочему я ещё и пристегнуться забыла. Я совершенно не понимаю, как мне спастись. Какими средствами? Где эвакуационный выход, где моя кислородная маска, где грёбаный спасательный жилет?! Что-нибудь. Хотя бы что-нибудь, господи!

— Мы уж тебя и не ждали, Евгения Александровна.

— У меня амнистия. Сергей решил посидеть с ребёнком, и мой вечер неожиданно освободился.

— Вот как… Что ж… Лёшка! Алексей-твою-мать-Степанович! Наливай, говорю. Народ подтягивается.