Книга Папа для Капризули, страница 62 – Рин Скай

— Григорий Андреевич…

— Если ты сейчас попросишь меня остановиться, я остановлюсь.

Но я не прошу.

Наверное, именно поэтому он касается моей щеки ладонью — осторожно, будто спрашивая разрешения. Я закрываю глаза на секунду, и сама чуть поворачиваю лицо к его руке.

Его большой палец проводит по моей скуле, стирая дорожку слёз.

— Больше не плачь, — шепчет он.

— Не обещаю, — пытаюсь улыбнуться я.

Тогда он улыбается тоже. Совсем едва заметно, но от этой скрытой улыбки я теряюсь окончательно.

И в следующую секунду он наклоняется ко мне.

Поцелуй выходит осторожным, тёплым, почти невесомым. Словно он всё ещё даёт мне возможность передумать. Но я только сильнее цепляюсь пальцами за его пиджак и отвечаю.

Когда он отстраняется, я ещё долго не могу открыть глаза.

— Теперь чай, — говорит он хрипловато.

Я смеюсь сквозь остатки слёз и киваю.

— Да, Григорий Андреевич.

— После такого можно просто Григорий. И на «ты».

Глава 34

АНТОНИНА

Перед сном я пишу Марусе короткое сообщение, что Григорий забрал нас к себе, и чтобы она не волновалась.

Аришка давно сопит рядом. Я еще долго не сплю. Смотрю в темноту, прислушиваюсь к тишине большой квартиры, к едва различимым звукам за стеной, к собственным мыслям. Они крутятся вокруг одного и того же: как я вообще оказалась здесь, почему Григорий делает для нас так много, и не снится ли мне все это? Только под утро я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я от запаха. Сначала мне кажется, что я еще сплю, потому что запах слишком уж домашний, уютный, запах кофе и свежих блинчиков. Потом я открываю глаза окончательно и понимаю, что это не сон. В комнате светло, шторы пропускают мягкое утреннее солнце. Рядом шевелится Аришка, сонно моргает, садится в кровати и тоже втягивает носом воздух.

— Мам, вкусно пахнет, — шепчет она хриплым после сна голосом.

Я тянусь к телефону, смотрю на экран и тут же вскакиваю. Начало десятого. У меня внутри все обрывается. Я уже должна быть на работе, Аришка — в садике, а мы все еще здесь, в чужой квартире моего начальника.

— Ох, — только и выдыхаю я.

Я быстро привожу в порядок Аришку, умываю ее, поправляю ей волосы, потом умываюсь сама, собираю себя буквально по кусочкам. Смотрю на свое отражение и вижу усталое лицо, но в глазах уже нет той паники, которая была вчера.

Когда мы выходим на кухню, я невольно останавливаюсь на пороге. Григорий стоит у плиты так естественно, словно это его обычное утро, а не что-то из разряда невозможного. На нем белоснежная рубашка с закатанными рукавами, темные брюки и фартук, который совершенно его не портит и не делает менее серьезным. Наоборот — он выглядит так, будто и кухня, и утро, и этот дом подчиняются ему без лишних слов. Свежий, отдохнувший, спокойный. Словно у него вовсе не было вчерашнего тяжелого дня.

Он оборачивается к нам и улыбается так, будто ждал именно этого момента.

— Доброе утро. Проходите за стол, все готово.

Я смотрю на стол, и у меня глаза лезут на лоб. Свежеиспеченные моим суровым начальником блинчики, рядом варенье, сметана, шоколадная паста. Из кофемашины доносится густой аромат кофе. За огромным окном зеленеет парк, сверкает речка, и вся эта картинка выглядит так красиво, что мне неловко в ней находиться. Слишком дорого, слишком стильно, слишком спокойно. И Григорий на этой кухне — как хозяин не только квартиры, а всей этой правильной, красивой жизни.