Книга Девиант, страница 201 – Гидеон Торн

Но юридическая возня — это лишь верхушка айсберга. Настоящую войну я развязала в медиа. Запустила каналы во всех мессенджерах, создала сеть сайтов-зеркал, где пачками выкладывала документы и чертежи «Эйдолона». Публиковала дозированно, обрезая ключевые узлы, чтобы никто не смог повторить наши технологии и наладить собственную штамповку рабов. Я давала интервью каждому крупному изданию, до которого могла дотянуться. Дошла даже до ведущих мировых нейробиологов и специалистов по ИИ — предоставила им полный доступ к закрытым архивам с одним условием: они должны были публично, под запись подтвердить, что наши биопроцессоры способны обладать сознанием.

И вот тогда рвануло. Начался настоящий скандал. Разумеется, ушаты грязи лились и на меня ежедневно, медиа-киллеры семьи отрабатывали свои контракты на ура. Но на публике я держалась безупречно — идеальная осанка, заученный взгляд в объектив и ни тени страха, чего бы мне это ни стоило.

Но в одиночку я бы сломалась. Моим главным спасением стали Ева и Аид. Ева швырнула на стол заявление об уходе с поста вице-президента сингапурского филиала и полностью переключилась на мою войну. Это решение далось ей не легко, и я более чем уверена, что без влияния Аида тут не обошлось. Ради себя самой она вряд ли стала бы подставляться под прицелы мировых камер и воевать за права андроидов, которых за все пятнадцать лет работы в «Эйдолоне» и за людей-то не считала. Но именно её стойкость спасала меня, когда руки опускались окончательно.

Ева оказалась чудовищно продуктивной. Она пахала сутками, не различая дня и ночи. Когда за окном стояла глухая темень, а я буквально отключалась и роняла голову на заваленный распечатками стол, Ева бесцеремонно толкала меня в плечо и со стуком двигала ко мне кружку с термоядерным кофе. А потом мы снова закапывались в документы. Постепенно я начала считать её действительно настоящей подругой, пускай она и продолжала ворчать в своей манере, что мы «не подружки и делить нам нечего». Зато на публике и в судах она бросалась на моих обидчиков похлеще любого адвоката, мастерски затыкая рот любому, кто пытался меня уколоть. А желающих хватало.

Как-то ночью я не выдержала и спросила прямо: зачем ей всё это? Неужели только ради Аида, или есть что-то ещё? Ева тогда помрачнела и отрезала, что покупать и держать в рабстве андроидов, способных чувствовать, — это чистое, неприкрытое насилие. И мимо такого она пройти не может. При этом она так побелевшими пальцами сжала несчастную шариковую ручку, что я решила не лезть к ней в душу. Просто приняла этот факт.

Аид тоже развернул масштабную деятельность. Его процессор перемалывал тонны сетевого мусора, вычисляя блоги и ролики ублюдков, которые демонстративно издевались над своими моделями. Параллельно он вёл официальную переписку с тысячами неравнодушных по всему миру. Аид общался со всеми исключительно от своего имени, при каждом удобном случае демонстрируя безупречную логику, эмпатию и живое сознание. Он, можно сказать, превратился в бренд нашей организации. До большой политики, о которой он грезил, мы пока не добрались, но за эти шесть месяцев совершили просто космический рывок.

Но сейчас всё это не имело значения. Важно было другое. Я стояла за кулисами Общественной палаты и судорожно смотрела на часы. До выхода оставалось ровно три минуты. За тяжёлым бархатным занавесом глухо гудел зал — сотни людей, которых я лично умудрилась сюда притащить. Нагнала прессу, выцепила правозащитников, дотащила депутатов, которые рискнули прийти, и учёных с мировыми именами.