Книга Девиант, страница 69 – Гидеон Торн

Деньги потекли рекой, он быстро разбогател. Дочь, которую он бесконечно любил и баловал, получила всё самое лучшее. Но, что удивительно, она не выросла испорченной. Я бы сказала, она была святой. Моя мать. Мария Градова. Она получила блестящее образование, занималась благотворительностью, защитой экологии. Их взгляды с дедом часто расходились, но это не мешало им любить друг друга. Она была единственным человеком, которого дед действительно слушал.

Когда мама объявила деду, что выбрала мужа, он был против. Леонид Корсаков, мой будущий отец, не пришёлся ему по душе. Дед видел в нём обычного охотника за богатой невестой. Но мама считала, что это любовь. И дед, скрепя зубами, согласился. Однако на своих условиях. До свадьбы он разделил акции компании между собой и дочерью, чтобы в случае развода Корсаков не мог претендовать ни на что. И, словно укол в его сторону, настоял, чтобы дочь оставила его фамилию — Градова.

Свадьба состоялась. Поначалу брак был счастливым. Ровно до того момента, пока у мамы не обнаружили ту же болезнь, что и у её матери. Хорея Гентингтона.

Я сжала стаканчик с остывшим кофе так, что он хрустнул. Даже спустя столько лет одна мысль об этом вызывала во мне ледяную пустоту.

Выяснилось, что болезнь перешла к ней от матери. У Светланы её не диагностировали при жизни, списали на посмертные изменения. Для деда это стало личным адом. Он, создававший машины с безупречной координацией, был вынужден наблюдать, как в теле его дочери поселяется хаос. Сначала это были едва заметные движения: лишний жест рукой, странный наклон головы, который поначалу принимали за кокетство. Потом походка стала рваной, а сознание начало ускользать. Генетический сбой, который он когда-то проглядел у жены, теперь медленно убивал его единственную наследницу.

Болезнь превратила её жизнь в долгое мучительное угасание, а его богатство — в бесполезную груду золота, неспособную купить ни одной здоровой клетки.

Я помню её уже больной. Смутно и обрывочно. Помню, как она пыталась меня обнять, а её руки начинали мелко дрожать и дёргаться. Помню её речь — она старалась говорить медленно, чётко, но слова всё равно распадались на отдельные, не связанные друг с другом звуки. А потом она перестала говорить совсем.

Она ушла тихо. От банального воспаления лёгких, с которым не справился её измученный мозг, забывший, как приказывать телу дышать и глотать. Последнее, что видел дед, — её застывшие руки, которые больше не дрожали в этом жутком наследственном танце.

Марии Градовой было всего тридцать лет.

Она оставила троих детей — моих старших братьев и меня. Её муж не слишком горевал. Напротив, он уже потирал руки, считая себя прямым наследником её акций. Но и тут дед оказался на шаг впереди. Он был с дочерью в последние дни и настоял, чтобы она составила завещание в пользу детей. Её долю поделили на три равные части. Это делало нас равными наследниками деда, и от его будущего завещания зависело, в чьи руки перейдёт контрольный пакет.

Отец, разумеется, был в ярости. Ещё не успело остыть тело матери, как он начал судебный процесс против собственных детей. Он кричал, что дед воспользовался её слабостью и заставил подписать это завещание. Чтобы избежать скандала, дело решили миром. Дед отдал отцу небольшую часть своих акций и посадил во главе компании, потому что сам больше не хотел быть у руля. Он оставил за собой право выбирать курс разработок, но сам заперся на заводе и почти не выходил в люди.