Книга Симулякр, страница 86 – Гидеон Торн

Его рука нерешительно потянулась через разделявшую нас подушку и легла на моё колено, едва касаясь ткани брюк. Внутри всё сжалось — инстинктивное, привычное отторжение заставило меня замереть.

— Когда вы залатали меня после выстрела, для меня это был не просто ремонт, — его голос прозвучал приглушённо, будто сквозь усилие. Он замолчал, подбирая слово, и тишина между нами стала почти осязаемой. — Это был акт… — он снова запнулся. — Заботы? В тот момент я подумал, что моя функциональность, моё присутствие рядом с вами… важно. Для вас — так же, как и для меня. Я не претендую на невозможное. Я просто хочу быть с вами столько, сколько это возможно. Потому что это стало значимо для меня.

Я могла бы скинуть его руку. Должна была. Но вместо этого моя собственная рука, будто движимая чужой волей, медленно и неуверенно поползла навстречу. Кончики пальцев коснулись прохладной, идеально симулирующей кожу поверхности. А затем ладонь легла сверху, и назойливый сигнал тревоги в голове внезапно смолк, сменившись оглушительной, всепоглощающей тишиной.

Мне стало до боли жаль его. Острая, незнакомая жалость, о которой я раньше не подозревала, пронзила грудь. Я могла бы, конечно, выкупить его. Но какой в этом смысл? Ведь после всех процедур у технарей, после тотального форматирования, это будет уже не он. Его память сотрут, уникальную личность обнулят. Он просто… умрёт.

Я отпустила его руку, но лишь для того, чтобы обхватить его за плечи и потянуть к себе. Он легко поддался, наклонился, и вот его лицо уже было в сантиметре от моего. Я впилась взглядом в его холодные синие озёра-линзы. И впервые за всё время я не увидела в них бездушные оптические приборы. Я увидела глаза. По-настоящему живые. Невероятно глубокие. В них читалось всё — его пытливый аналитический ум, безоговорочная преданность, горькое принятие неминуемого конца и что-то ещё… что-то тёплое, согревающее меня изнутри. В его глазах, как в зеркале, отражалась я — уставшая, израненная, вечно язвительная, но… позволившая себе наконец эту близость.

Мои пальцы сами потянулись вверх и бессознательно затерялись в его волосах. Они были на удивление мягкими, совсем как настоящие.

— Слушай, — прошептала я, и мой голос дрогнул, выдав всю накопившуюся усталость и смятение. — Когда мы разберёмся с Анной и со всем этим бардаком, что они натворили… я попытаюсь что-нибудь придумать. Сама ещё не знаю, что. Но я попытаюсь. Обещаю.

Он не ответил сразу. Его «глаза» — да, теперь я могла думать о них только так — пристально изучали моё лицо, словно он пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку, каждую морщинку усталости, каждый отсвет пережитого. Потом он медленно, почти благоговейно, наклонил голову. Его лоб, прохладный и твёрдый, коснулся моего. И в этом простом, лишённом страсти прикосновении была такая бездна доверия и покоя, что у меня перехватило дыхание.

— Благодарю вас, — едва слышно прошептал он. — Этого достаточно.

Мы так и сидели, застывшие в полной тишине, освещённые лишь призрачным сиянием телевизора. Снаружи давно стемнело, город затих, и лишь изредка доносился отдалённый гул машин. А здесь, внутри этой хрупкой тишины, рождалось что-то новое. Невероятно хрупкое. Пугающее. И оттого — бесконечно дорогое. И я с удивлением поймала себя на мысли, что впервые за долгие-долгие годы мне не хотелось никуда бежать.