Книга Одиннадцать огней Азеры, страница 152 – Лина Розен

Играть дуэтом с владельцем Дома было сложнее. Далия записывала сны, придирчиво отбирая те, что могли понравиться ему, и примеряла грим, пока не находила лучший.

После каждой удачной сцены она стирала краски. Мало-помалу удалось вытравить все сновидения – кроме одного.

Память не сохранила подробностей. Хватало ужаса: вспыхнув пламенем у ног, он медленно пополз вверх, отсчитывая каждую искру. Женщина не могла отвести от неба взгляд, пока нечто внутри снимало шкурку за шкуркой, желая остановить пламя снаружи.

Твердая рука остановила все. Миг боли – и на губах раскрылась улыбка новорожденного. Далия проснулась, цепляясь за одеяло и ощущая, как жадно бьется сердце, желая вернуть каждый отнятый удар.

Оно потребовало свободы. Заставило обмануть владельца Дома, профессора и сбежать под сбой системы, чтобы осознать: Дом пустил в ней корни.

Очутившись за его порогом, Далия продолжила менять лица, как круги на воде. Она осталась той же подделкой, но облачилась в шелковую ткань.

Аридель стала ее спасением и проклятием. Женщина оказалась похожей на отца – тем же добром, которое пахнет сахаром, но запрещает спать дольше положенного и уходить.

Она боялась переданного дочери наследства. И то скрывалось, чтобы расцвести. Притворялось порогом, чтобы однажды захлопнуться, как дверь.

— Мы все верили в это, – тяжелые черные волосы Далии покачнулись, как тени на листьях деревьев. Она посмотрела на мужчину прямо. – Вы хотите... что, профессор? Завершить эксперименты, которые не успел ваш отец?

— Доказать, что отец был прав. Жизнь и сон – лишь крылья одной бабочки. Я хочу узнать: тельце ее – замок или дверь?

Женщина вскинула голову. Они были заложниками одной клетки.

— Отпустите Аридель, профессор, и я сама выберу лучшие иглы для вашей бабочки.

— Посмотрим, – перебил он, стряхивая невидимую пыль с рукавов халата.

Они были частью процесса изучения так же, как его исследователями. Далия наклонила голову, уступая на этот раз.

Почему он отказал? Ее предложение было именно тем, к чему стремился профессор. Он вписал это в договор.

Вероятно, в этом и скрывалась причина.

«Помню, как однажды принес рисунок. То был махаон – нелепый и гигантский – какой только может выдумать ребенок. Я не ждал похвал, но сгорал от нетерпения поделиться.

Отец разорвал лист, едва взглянув на него. Я спросил: почему? И отец ответил, что терпеть не может бабочек. Они приносят неудачу.

Став владельцем Дома и разбирая вещи отца, в его ящиках я обнаружил шкатулку с резьбой, напоминающей змей. Внутри лежала потускневшая длинная заколка с крыльями – то ли бабочки, то ли птицы. Я смотрел на нее, не в силах отделаться от мысли, что вижу на кончике кровь.

По возрасту я давно мог быть отцом, не останься в душе тем же отвергнутым мальчиком, который в единственный раз с девушкой пискнул: «Что, если ты станешь мамой?» – и ужаснулся собственной мысли».

Профессор захлопнул папку. Столп пыли поднялся над столом.

Разговор с Далией не давал покоя, вытаскивая из коробок памяти то, что давно стоило раздавить. Он должен ощущать торжество, так почему чувствовал, словно вместо завершения отцовского дела строит клетку?

Аридель могла быть... Ей следовало поправиться.

Мужчина встал, расправляя складки халата. Его ждали обязанности – законный способ остановить мысленный поток.