Книга Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона, страница 92 – Кристина Юраш

Я стояла неподвижно. Пока Фландр не исчез в толпе, поглощённый шуршанием платьев и звонким смехом аристократов.

Только тогда поняла, что не дышу.

Воздух вошел в легкие резко. Больно. Как лезвие, скользящее по воспалённому горлу.

Я пошатнулась. Пол под каблуками качнулся, хотя паркет был неподвижен. Это тело помнило удар. Тело ждало продолжения. Тело не верило в то, что эта пытка наконец-то закончилась.

Анкей оказался рядом. Просто встал так, чтобы я могла опереться, если захочу. Его рука оказалась слишком близко.

Потому что тело среагировало раньше разума, гордости и страха.

Пальцы сами потянулись к нему, будто искали опору, которой никогда прежде не существовало.

Я замерла в ужасе от самой себя.

Боги…

Я ведь больше не шарахнулась. Не отступила. Не сжалась.

После всего, что сделал Фландр, после каждой ночи, когда прикосновение означало боль, после того, как мое тело разучилось верить мужчинам, я сама хотела коснуться Анкея Моравиа.

Осознание ударило так резко, что у меня перехватило дыхание.

И, кажется, генерал это почувствовал. Потому что его рука едва заметно дрогнула навстречу моей — а потом замерла.

Я сама захотела к ней прикоснуться. Он словно ждал этого. Чудовище, которое смотрело на меня серыми глазами, ждало, когда я сама вложу ладонь в его руку.

И именно это окончательно разрушило остатки моей защиты.

Глава 85 Дракон

Карета мягко качнулась на повороте, и металлическая ось скрипнула, прожевывая мокрый гравий. Я опустил взгляд.

Львина спала.

Точнее — провалилась в тяжелое, болезненное забытье, в которое тело загоняет человека после удара о дерево, после потери крови, после того, как нервная система наконец сдается.

Ее дыхание было неглубоким, с перебоями. Темные ресницы вздрагивали.

Иногда едва заметно, как крылья насекомого, прижатого к холодному стеклу.

Словно ей снилось что-то, от чего мышцы не могли расслабиться даже во сне.

Моя ладонь все еще лежала у нее на спине, поверх влажной ткани накинутого поверх бального платья плаща.

Я не убирал руку.

И это раздражало сильнее всего.

Не усталость в плече, не сырость, пробившаяся через подкладку плаща. Раздражала собственная инерция.

Разум приказал отстраниться, восстановить дистанцию, вернуть себе контроль над положением.

Но мое тело отказалось. Пальцы будто приросли к шершавому сукну, фиксируя ее положение, словно она для меня значит куда больше, чем я показываю.

Я знал, что это неправильно. Знал, что нарушаю собственный устав. Но убирать руку было все равно что вынимать клинок из собственной раны.

Снаружи шумел дождь. Капли били по лакированному дереву размеренно, глухо, отбивая такт, похожий на пульс загнанной лошади. Копыта цокали по размокшей дороге, кучер покрикивал, но звуки доносились будто из-за толстой ваты. Лошади фыркали в темноте. Колеса вязли в рытвинах, карета дрогнула, накренилась.

А внутри было слишком тихо, слишком тесно, слишком жарко рядом с ней.

Она сидела рядом, закутанная в мой плащ, и во сне сама придвинулась ближе, словно искала тепло.

Ее голова медленно, осторожно опустилась мне на плечо. Волосы чуть растрепанной прически коснулись подбородка.

Я подул на них и замер.

Каждая мышца в теле напряглась мгновенно.

Не двигаться. Почему-то это показалось важнее любого приказа, важнее сохранения репутации, важнее логики.