Книга Пламя и пепел. Обещанные, страница 17 – Леока Хабарова

Еду готовили ургламы, а значит…

— Что это? — тихо вопросил Рей. Он спросил бы громче, да сил не хватало: постоянно клонило в сон, голова кружилась, а тошнота то и дело подкатывала к горлу.

— Человечьи потроха с луком и грибами, — ответила Лави, выдержала паузу и… звонко рассмеялась, узрев выражение его лица. Смех был приятный. Добрый, без издёвки. — Это куриный бульон, глупый. Ничего другого тебе пока нельзя.

— Спасибо, я не голоден. — Рей отвернулся к узкому, затянутому морозными узорами окну.

— Разумеется! — Лави помешала варево деревянной ложкой. — Наверное, сыт по горло собственной спесью. Как у неё вкус? Преотличный? Корочка хрустит?

Рей резко развернулся и встретился с бывшей наречённой взглядом.

— Ты служишь врагу, Лавьен! — выпалил со всей доступной в его состоянии яростью. — Служишь тем, кто годами разорял наши земли!

— А ты вот-вот умрёшь от истощения, — парировала серокожая. — И зови меня Бьёрг.

— Мерзкая ургламова кличка противна мне. Как и общество предательницы.

— Придётся потерпеть, если не хочешь угодить обратно в клетку. — Она зачерпнула бульона. — Давай, помогу поесть.

— Сказал же, я не голоден.

Лавьен вздохнула.

— Ты похож на обтянутый кожей скелет, — равнодушно изрекла она. — Ещё немного, и не то, что меч, а собственный корешок удержать не сумеешь, когда помочиться надумаешь.

Рей скрежетнул зубами. У неё даже шутки теперь ургламские, низменные и грязные!

И тем не менее, серая была права. Хоть пару ложек надо в себя влить, иначе есть риск уснуть и не проснуться. Один его сокамерник в лагере Драксуса умер именно так. От голода.

— Я сам, — прохрипел Рей, с трудом принимая сидячее положение.

— Как хочешь, — Лави пожала плечами и всучила ему и миску, и ложку.

Увы, ничем хорошим затея не увенчалась: рука тряслась, пальцы не слушались, ложка ходила ходуном. Рейнар облился и обжёгся, но до рта бульона так и не донёс.

Лавьен молча обтёрла его полотенцем. Молча забрала еду и начала с того, на чём остановилась: зачерпнула бульона, подула и поднесла к губам.

— Ешь.

Рей подчинился.

За первой ложкой последовала вторая, за ней — третья. Потом Рей перестал считать.

— Молодец, — похвалила серокожая, когда бульона в миске не осталось. — Теперь отвар.

Она подала кружку. Помогла сделать глоток.

— Умница.

Рей смежил веки. Какое кошмарное унижение! Если магистр Алого Ордена узнает, как он позволял темнокровой перебежчице кормить себя с ложки… да его повесят на первом же дереве, как изменника!

Лавьен тем временем подбросила дров в очаг и зажгла свечи. В комнате стало уютно и тепло.

— Помнишь, как облил моё любимое платье чернилами? — Лави уселась на край постели и посмотрела на него. Без злобы, без раздражения. Ласково так посмотрела. Как на товарища. На старого доброго друга. — Прямо накануне пира в честь Эльсова дня.

Рей на миг позабыл, что она предала свой народ, и ответил:

— В отместку ты прибила мои сапоги к полу, и наутро я чуть не свернул шею.

— Когда ты срезал мне косу, я плакала целую неделю!

— Отец меня выдрал, и я неделю не мог сидеть, так что квиты, — Рей не смог сдержать улыбки. — Короткие волосы, кстати, очень тебе шли.

— А помнишь, как застукал меня за колдовством у старого дуба?

— Когда ты едва не спалила коновязь и меня вместе с ней? Как такое забыть!