Книга Синь-камень: лекарство от одиночества, страница 5 – Татьяна Снежко

В детстве я рисовала карандашом в книгах легкие наброски сюжетов, и родители мне разрешали «портить» книги. Правда, это было до того, как мир перестал быть цветным.

Тот страшный день, когда мой спаситель Женька утопал в крови, выжег в моем мозгу или в глазах не только красный цвет крови, но и все остальные цвета тоже, заменив их на серый. Только вот почему после того, как прошел шок от увиденного, и даже после того, как Женька уже очнулся, цвета так и не вернулись ко мне? Даже врачи разводят руками.

Теперь весь мой мир стал серым, изредка разбавленным белым и черным цветами. Вокруг только серые лица, серые здания, серая тишина, мой серый страх.

Все то лето я просидела дома. Каждое утро просыпалась в надежде, бежала встречать рассвет, а он был ярким… но серым. Мама то и дело водила меня к врачам, но они не находили в моем зрении никаких отклонений. Зато направили к психотерапевту. Но тут вмешалась мамина мама – бабушка запретила делать из внучки сумасшедшую. Мама не сдалась и отвела меня на какой-то тета-хилинг. Этот метод тогда был малоизвестен, но и с новым «лечением» ничего не получилось. Психолог сказала, что у меня нет «доверия миру и веры в силы высшего порядка», поэтому я не смогла войти в «тета-состояние».

Наступила осень, и я пошла в школу. И тут начались проблемы. Каждый раз, когда что-то было связано с выбором цвета, я сталкивалась с удивлением одноклассников, а иногда с резкими окриками: «Ты что, слепая?» Вначале это пугало. Я терялась и заикалась, пытаясь скрыть свой недуг. Потом начала злиться. Да, да! Я слепая! И что мне с этим делать? Еще хуже все становилось вечерами. После заката я совершенно не ориентировалась в сером мире. Лужи казались ямами, ямы – тенями, тени еще больше сбивали с толку. Но мой мир теперь – миллион оттенков черно-белого да еще яркие огни фонарей и автомобильных фар.

Из-за моей «куриной слепоты» вечером после школы меня встречали родители. Женька набивался в телохранители, но отец был против.

Через месяц у меня началась жуткая депрессия. Я не хотела выходить из дома, вечно плакала, стала какой-то заторможенной. Ходить в школу я наотрез отказалась, и мама тут же организовала мне обучение на дому. Хотя лично я не понимала, зачем вообще учиться, если не смогу рисовать. Зачем вообще жить, если не могу рисовать? Кем я буду, если не художником? Кем? Есть ли у художника в жизни другой путь?

Я запиралась в своей комнате и часами смотрела в окно. Осень выдалась дождливой. Мокрая пелена сглаживала тени и пахла небом. Я смотрела на дождь и плакала. Мы плакали с ним вместе. У дождя вообще нет цвета, он прозрачный, ему еще грустнее, чем мне. В жизни – как под дождем: наступает момент, когда уже просто все равно. Я чувствовала себя какой-то пустой и серой, почти мертвой.

И тут моя прабабушка решила устроить шокотерапию. Баба Нюра треть своей жизни была председателем колхоза, затем руководила департаментом в администрции и в свои девяносто лет оставалась в здравом рассудке и трезвой памяти, занималась цигуном^[1] в городском парке и проводила одиночные пикеты каждый раз, когда застройщики собирались вырубить в нем деревья. Так что пока бабуля жива – парку быть.

В один такой дождливый день баба Нюра вызвала мою маму и свою дочь, то есть мою бабушку, на женсовет. На повестке дня было мое серовидение.