Книга Моя Ошибка, страница 6 – Никтория Мазуровская

Вернулся в гостиную, заправил диван.

Не удержался. Заглянул в ее спальню и застыл, наткнувшись взглядом на фотографию в рамочке, стоявшую на тумбочке возле изголовья кровати, с правой стороны. С ее стороны.

Фотография ее мамы в светлой рамке, с черной лентой в нижнем левом углу. А рядом кольцо… Максим помнил, Соня рассказывала, что это кольцо ее отец подарил ее матери, когда она родила Соню.

Сердце застыло, перестало биться.

Ее мама умерла.

Соня потеряла очень важного и дорогого человека. Самого родного и любимого. Свою маму.

А он… паскуда… об этом не знал.

Ушел. Оставил. Вычеркнул.

Сам себя убеждал, что так лучше, что он ее любит и ее ждет счастье впереди, но без него.

Идиот. Предатель. Она, может, и не считает так. Но это правда – он ее предал тем, что, когда она нуждалась в нем, его рядом не было.

Максим сел на кровать и уставился взглядом на фотографию.

— Что мне теперь делать, Тамара Ивановна? Как ей помочь?

Вопрос к сожалению, остался без ответа.

А сам Максим остался в квартире с твердым желанием больше никогда отсюда не уходить.

Часть вторая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

****

Ветер трепал шарф, обмотанный вокруг шеи, и Соне даже казалось, что нервы не выдержат: либо шарф ее задушит, либо она психанет и (плевать на холод собачий) стащит эту тряпку с себя, выбросит к чертям.

Мама бы такому поведению не обрадовалась, если бы увидела…, но мамы нет. Сорок дней нет. А Соня так и не смирилась с этой потерей, не смогла. Тянется по утрам к телефону, чтобы позвонить, спросить про самочувствие, про погоду за окном.

Тамара Ивановна относилась к той категории родительниц, что никогда не перестают волноваться о своих чадах, пусть этим деткам уже далеко за двадцать, тридцать, и так далее. Мама всегда звонила утром. Всегда. И говорила: «доча, там такая погода плохая, оденься теплей».

Теперь никто этого не скажет.

Не предложит купить теплые носки из овечьей шерсти. И плевать, что они никак не влезут в модные сапожки на каблуке, можно ж купить обувь на размер больше, главное, ноги мерзнуть не будут.

Соня всегда с таких маминых слов смеялась, но всегда с благодарностью в душе слушала маму, и даже принимала в качестве подарка такие носки, правда, носила их только дома.

Сейчас зима, ветер холодный, слякоть, снег идет мокрый.

Она и Сережа стоят возле могилы. Молча. Не потому, что сказать нечего, а потому, что, если кто-то из них откроет рот, начнутся слезы и крики. От боли. От осознания, что это не кошмарный сон, а реальность.

У нее сил больше не было тут находиться. Не железная, в конце концов, сердце и так кровь перекачивает с трудом и, кажется, вот-вот остановится, и Соня упадет замертво. Хорошо, хоть Элька дома осталась, видеть, как младшая истерит и ревет, - выше Сонькиных сил. Тут не знаешь, как себя в руках держать, что уж говорить про кого-то?

У них с младшей вообще отношения всегда странные были. Соня была старшей занудой -сестрой, строгой, вредной и тому подобное. А Эля бунтовала как могла, это и понятно, подросток, хотя в этом своем бунтарстве девочка под задержалась как-то, не четырнадцать ведь давно.

Но сейчас… стало еще хуже. Эля мать любила, пусть они и ругались часто, но дочерних чувств это не отменяло, и после трагедии, у младшей что-то перемкнуло в голове. Настроение скакало из одной крайности в другую. Она могла два дня подряд не выходить из комнаты, молчать и почти не есть. А могла укатить в клуб со своими друзьями, надраться там в зю-зю и позволить всяким похотливым козлам облапать себя с головы до ног.