Книга Так Бывает, страница 13 – Никтория Мазуровская

— Я не завожу новую семью, Дима, а восстанавливаю старую. Кирилл всегда присутствовал в МОЕЙ семье, и сейчас ему нужна помощь, и я помогу. Если он посчитает нужным уйти, значит, уйдет. Пусть я останусь одна, не впервой, переживу. Мать пережила, тебя вот тоже.

— Что ты несешь? При чем тут мама твоя? Я тебя не бросал, это ты уехала. Ты меня бросила!

— А мне нужно было остаться и смотреть, как ты свою злость на других бабах сгоняешь? Может, скажешь, что ни с кем не спал, а мне все приснилось? Не было у тебя ничего с этой? Не ты ей сказал волшебное «люблю, женюсь»?

— Я не говорил ей «люблю», никогда, слышишь?

— Не важно уже, ты с ней спал. Мне ее даже жалко, знаешь. Ты не только нашу жизнь разрушил, ты и ее подкосил.

— Не говори глупостей, успокойся.

— Это не глупости, а правда, – бушующий ураган уже начал успокаиваться, даже дышать стало легче, – После всего, хочешь сказать, она так и работает твоим секретарем? Или уволил без выходного пособия? Честно.

— Уволил.

— Вот, а говоришь «глупость». – Устало опустилась на стул возле него, сама того не замечая, склонила голову ему на плечо, и на несколько мучительно коротких минут мы замолчали, наслаждаясь тишиной и присутствием другу друга рядом. Совсем чуть-чуть тепла, так необходимого, чтоб затем решительно подняться и, повернувшись к нему спиной, скрывая вновь набежавшие слезы, попросить: – Уйди, Дима. Ты делаешь мне слишком больно, пожалуйста, уйди.

И ничего другого не остается, кроме как бессильно вдавливать ногти в собственные ладони, удерживать себя, чтоб не кинуться догонять его и продлить минуты тишины еще немного. Лишнее это, только душу себе рвать.

Так и стояла, когда услышала тихий щелчок дверного замка. Ушел. И уже после позволила себе сползти по стеночке, опуститься на холодный пол, и, уткнувшись лицом в колени, рыдать беззвучно. Выпускать наружу то, что так долго копилось, что душу травило и рвало на части все это время. Выпускать и, к сожалению, не чувствовать желанного облегчения, не чувствовать так необходимого тепла и от этого рыдать еще сильней, сдерживая рвущийся из горла вой, вой тоски потому, что единственный в мире человек, способный это тепло дать, только что тихо вышел за порог твоего дома и ты сама его прогнала… И остается только сидеть на холодном полу и давить в себе желание кричать и выть от тоски, от бессилия, от холода в душе, от того, что как бы сильно не хотелось, так и не смогла найти в себе силы, чтобы его простить. Не для того, чтобы вернуться, а для себя, чтобы самой стало легче жить. Чтобы улыбки были искренними, чтоб радость на лице была не напускной и притворной, чтоб свободно дышать и знать, что ничего не гнетет, и нет той любви в тебе больше, пережила и отпустила.

Сделать это не представлялось возможным, оттого и сидела, раскачиваясь на полу собственной кухни, давясь слезами и криками и не заметила, как появился Кирилл, не сопротивлялась, когда он меня поднял, усадил на диван и обнял, стараясь хотя бы так облегчить боль.

* * *

Сколько они так просидели, Кирилл затруднялся ответить, просто обнимал женщину, которую давно считает матерью, обнимал, а у самого кулаки чесались разукрасить дяде Диме морду. Хорошо, что она уже успокоилась и теперь затихла, засыпая. Пусть лучше спит, чем то, что он увидел, когда пошел на кухню посмотреть, все ли в порядке.