Книга Черная карусель братьев Человековых, страница 78 – Лев Брусилов

Так, собственно, и случилось.

Для пущей убедительности Кочкин назвал несколько фамилий тех, кто якобы ему рекомендовал прачку, упомянул, что его хозяйка, баронесса, в Татаяре недавно, сама из столицы, денег куры не клюют. У нее в будуаре комната есть такая, вроде бабьего угла, так там ассигнации везде, даже на полу валяются.

Это произвело на прачку должное впечатление, и она, уже ни в чем не сомневаясь и ничего не уточняя, согласилась ехать.

Первые сомнения у нее возникли, когда она в сопровождении Кочкина вошла в сыскную. Вокруг хмурые люди, мрачные темно-коричневые цвета, и пахнет железнодорожным вокзалом.

— Это что же, здесь живет баронесса? – Прачка в недоумении поглядела на Кочкина. У того лицо с заискивающего превратилось в строгое и даже злое. Он ухватил ее за руку повыше локтя и поволок куда-то в боковую дверь, а там ступеньки вниз, в подвал.

Капитолина не успела даже испугаться, как оказалась в узкой комнатке с шершавыми на вид стенами и газовым рожком под потолком. Света от него было мало, но рассмотреть человека, который сидел за столом, она смогла.

Фон Шпинне улыбался и жестом пригласил вошедшую присесть на грубый табурет. Она безропотно села, поскольку была напугана и ошеломлена. Кочкин остался стоять у двери.

— Это та самая прачка? – спросил тихим голосом начальник сыскной.

— Та самая!

— Ну что же, Капитолина, – проявляя удивившую прачку осведомленность, начал Фома Фомич. – Давай знакомиться. Кто ты такая, я уже знаю, а я – полковник фон Шпинне, начальник сыскной полиции, зовут меня Фома Фомич.

— Я в полиции? – Прачка раскашлялась и постучала себя по груди. Уж чего-чего, а этого она ну никак не ожидала.

— Да, ты в полиции, в сыскной полиции.

— Но… – Она не находила слов, только таращила глаза, оглядывалась на Кочкина, мол, обманули, заманили.

— Сейчас я тебе все объясню, – проговорил полковник. – Место, куда ты попала, место страшное, вроде как предбанник ада, еще шаг – и ты в геенне огненной…

Прачка снова закашляла, лицо ее потемнело, она ничего не понимала, тужилась понять, но не получалось, а сидящий за столом продолжал:

— Выбраться отсюда непросто, надо постараться…

— Да я… – она приложила руки к груди, – да я вам все тут перестираю и денег не возьму ни копейки… вот вам… – уже подняла щепоть ко лбу, но застыла, подумала: а допустимо ли в таком месте креститься? Опустила руку.

— Ничего нам стирать не надо, – проговорил начальник сыскной. – Нам от тебя другое нужно… – Это было сказано с каким-то зловещим присвистом.

— Чего другое? – с ужасом в глазах спросила прачка. Ей ничего на ум не приходило, кроме того самого. О чем не говорят, но о чем со страхом думают. – Я, ваше высокоблагородие, – начала она с дрожью в голосе, – хотя и прачка, всякое обо мне думать можно, но женщина честная, я ничем таким не занимаюсь, я, ежели знать хотите, вообще замуж собираюсь, а ухажер мой силищи неимоверной, он человека напополам сломать может, если обозлится… – Когда прачка это говорила, все время озиралась на Кочкина, будто если что-то в этой комнате и угрожает ее чести, то эта угроза исходит только от него.

Сыщики молча ее слушали, начальник улыбался, а Кочкин мрачно кивал. Они подождали, пока она закончит свои излияния, и только после этого Фома Фомич спросил: