Книга Тайное книжное общество, страница 84 – Маделин Мартин

Внезапно Роза схватила ее за руку.

— Что та…? – Слова замерли у нее на губах: Взгляд миссис Вартон был устремлен на портрет.

Элеонора повернулась лицом к картине и… ее пробрал сверхъестественный холодок.

Если раньше от портрета исходили только боль и печаль, то теперь он излучал тепло и удовлетворенность. Глаза женщины искрились, а уголки рта, казалось, приподнялись. Словно в улыбке.

— Она не выглядела так раньше, – пробормотала Роза. – Ведь правда?

— Я… – Элеонора осеклась.

Потому что картина не изменилась. Глаза женщины по-прежнему смотрели на них сверху вниз, и ее губы оставались расслабленными.

И все-таки… мука ушла, ее сменила тихая радость.

Неужели она, и в правду, сейчас улыбалась?

Но если Розой завладела тревога, то грудь Элеоноры вдруг заполонила надежда. Сила сплотившихся женщин действительно творила чудеса.

Снова оказавшись в своей комнате, она покопалась в нижнем белье, которое привезла с собой, и извлекла дневник леди Даксбери. Ей и в голову не пришло бы стащить его из лондонской библиотеки графини, если бы не поручение: добыть информацию о леди Мэддлсон. А до той главы дневника, где о ней говорилось, Элеонора еще не добралась.

Отчаянно желая найти то, что ей нужно было узнать, женщина открыла синюю кожаную обложку и принялась читать.

Февраль 1888 г.

Джордж смертельно болен.

Я пишу эти строки, сидя у постели сына. Свистящий хрип, вырывающийся из глубины его маленькой груди, – единственный признак того, что жизнь еще теплится в теле моего мальчика.

Сайлас говорит, что я сумасшедшая, раз дежурю денно и нощно в комнате сына. Но меня больше не волнует, что обо мне думают и как меня воспринимают другие. Они могут заточить меня в психиатрическую лечебницу, если посчитают нужным, но я отказываюсь отлучаться из этой комнаты, пока Джордж не станет снова жизнерадостным ребенком с румянцем на щечках.

А Сайласу гореть в аду! Ему и его проклятой чернильнице, из-за которой случилась эта трагедия.

Джордж зашел в кабинет мужа когда тот работал. Сайлас утверждает, что сын стал чересчур бойким и энергичным, но такими ведь и должны быть все мальчики. И якобы, носясь по кабинету, опрокинул ненароком чернильницу на какой-то важный документ мужа. Сын однако рассказал мне другую историю. По его словам, Сайлас пришел в ярость из-за его прихода и в порыве раздражения сам стукнул кулаком по чернильнице.

Как бы рьяно муж не сваливал вину на Джорджа и как бы не старался извратить мои слова, но у меня нет никаких сомнений в том, кто виноват в происшедшем.

И кто жертва.

Ох, мой мальчик. Мой дорогой мальчик…

Сайлас вытолкнул его из дома даже без пальтишка, запер входную дверь, несмотря на надвигавшуюся грозу, и велел оставаться на улице. А потом пошел холодный дождь.

Слуги побоялись навлечь на себя гнев хозяина и не отважились впустить моего сына в дом. А бедный Джордж устрашился еще большего наказания отчима и не рискнул пробраться внутрь другим путем. Вернувшись со званого обеда, на который мне пришлось поехать по настоянию мужа, я нашла Джорджа около крыльца насквозь промокшим; губы сына посинели от холода. А к ночи у него началась лихорадка.

Врач ничем не смог ему помочь. Моя служанка изучила всю свою толстенную книгу о целебных средствах и заварила травный чай, который, наконец, сбил жар у Джорджа.

Но ни одна из трав, описанных в этой знахарской книге, не справилась с жуткими хрипами в его груди или неестественной скованностью его тела.

А именно она тревожит меня сильнее всего.

Я опасаюсь за благополучие моего сына.