Книга Я больше не бельгийская принцесса, страница 35 – Александра Лусникова

****

Мы шли вдоль Сены. Пахло чуть подгнившей речной водой и жареными каштанами, которые парижские арабы продавали тут же, на набережной. Винсент держал меня за руку и иногда робко дотрагивался большим пальцем своей руки то до одного моего ногтя, то до другого. Мы молчали, просто шагали по набережной, не говоря ни слова. Припекало сентябрьское солнце, и иногда нам под ноги падали начинающие желтеть, но еще зеленые листья платана.

Мы только вышли из музея Д’Орсэ, где долго стояли в зале Ван Гога возле картины «Полуденный отдых». На ней двое – мужчина и женщина – лежат в стогу сена. Нет в картине ни нежности, ни, тем более, эротики, но веет чем-то теплым от нее, спокойствием, безмятежностью и всепоглощающей любовью. Вот там, в зале Ван Гога, Винсент сказал мне, что если я позволю ему, он будет любить меня, заботиться и оберегать. Я не знала, что ответить, не понимала, что чувствую, не знала, как жить дальше. Я только обняла его в ответ, с благодарностью и теплотой. Не знаю, может, и еще что-то было примешано в этих моих чувствах, пока не знаю, но, кажется, он и не ждал ответа. Вот поэтому-то мы и шли молча вдоль Сены, вдыхая осенние запахи Парижа.

И тут у меня зазвонил телефон. Высветился Франсуа, и все вдруг стало серым вокруг, и сердце бешено заколотилось, и ноги стали вмиг ватными и, казалось, я упаду в обморок, но Винсент поддержал меня и взглядом показал, что стоит ответить. Я приняла звонок, но почему-то голос Франсуа в трубке был женским и встревоженным. Я не понимала, что он говорит мне, этот голос, и все повторяла «pardon, pardon», мол, повторите.

— Франсуа в реанимации, – вдруг я четко услышала голос своей свекрови, – попытка суицида. Ты где? Что у вас произошло?

В ушах зазвенело. «Как в реанимации?! Как?!» Мама Франсуа еще что-то говорила, но я опустила руку с телефоном. Я не могла говорить, вместо слов вырывались лишь хриплые стоны. Винсент с ужасом смотрел на меня, не понимая до конца, что случилось.

В машине в Брюссель мы снова ехали большей частью молча. Но обсудили, что Винсент не оставит меня, и в больницу к моему мужу мы пойдем вместе. Мои попытки самобичевания он пресёк сразу и довольно резко, за что я мысленно многократно благодарила его и благодарю до сих пор.

— Ты не виновата ни в чем! Запомни раз и навсегда! Никогда не вини себя! Никогда!

За окном мелькали сначала французские, а потом бельгийские поля. Мы быстро приближались к Брюсселю, к больнице Андерлехт, где в реанимации лежал Франсуа, где дежурила его мать, и куда мне предстояло прийти в качестве его жены с Винсентом. Было страшно. И не от того, что Франсуа мог, например, умереть. Об этом я не думала. Было страшно за себя. Вот, правда . Было просто страшно смотреть в глаза Маргарет, страшно, что нужно будет что-то говорить, объяснять. Трусость это, конечно, но что ж поделать.

— Дарья! Где ты была?! – мы вошли в холл больницы и сразу увидели Маргарет, стоящей у кофейного автомата. Она тут же бросилась ко мне, зажала в тески и горько зарыдала. Из туалета вышел отец моего мужа – Рене – подошел к нам, я увидела его силуэт одним глазом из-под подмышки Маргарет: мать моего мужа была высокой тучной женщиной, поэтому моя голова в ее объятьях как раз упиралась ей в грудь. Что делал Винсент в этот момент, я не знала, но надеялась лишь на то, что он не убежал восвояси от всех этих слез, моих страхов и больничного запаха. Удивительно, в бельгийской больнице пахло так же, как в больнице ветеранов войн, в Петербурге, где несколько лет назад в реанимации умерла моя бабушка.