Книга Тайны Васильков, или мое нескучное лето, страница 104 – Лина Филимонова

— Да? — Степан Пантелеевич смотрел на меня с интересом. И еще мне показалось, что он был немного удивлен. Не шокирован, не возмущен, а именно удивлен, как будто что-то было не совсем так, как должно было быть.

— Ее задушили как раз в ту ночь, когда этот… это… когда пытались задушить меня.

Вот эта новость его совсем не удивила.

— А откуда вы об этом узнали? — спросил он.

— Ко мне приходили милиционеры. Но я тогда уже знала. Мне Серый сказал. Они показывали мне фотографию. Я ее не знаю. Никогда не видела.

— Я подозревал, что произойдет что-то безумное, — задумчиво произнес Орлиный Глаз.

— Безумное, — повторила я.

Мы замолчали. В тишине было слышно только громкое тиканье старых часов.

— Ваня должен скоро придти, — зачем-то сказала я.

— В данный момент его присутствие вовсе не обязательно, — отозвался Степан Пантлеевич. — Хотя должен отметить, что Иван — довольно интеллигентный молодой человек. Это редкость в наши дни, — он хитро посмотрел на меня.

Я удивленно кивнула. Он что, собирается говорить со мной о Ване?

— Я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Глаз достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и протянул ее мне. Я смотрела и ничего не понимала. Круглая железка, цветочки, листики… Да это же моя пуговица! Только огромная. Я подняла глаза и увидела, что Степан Пантелеевич внимательно за мной наблюдает.

— Моя догадка подтвердилась, — произнес он.

— Какая догадка?

— Когда я увидел эту пуговицу, то сразу подумал, что это и есть ваша пропажа.

— Но… откуда это? Где вы ее нашли? И зачем сфотографировали?

— Это не я ее нашел, — сказал Орлиный Глаз. — Она лежала в кармане убитой девушки. А сфотографировали ее следователи, с одним из которых я хорошо знаком.

— Моя пуговица, — прошептала я. — Лежала в ее кармане? Это… это ужасно.

— Ничего такого уж ужасного в этом нет, — сказал Степан Пантелеевич. — Но это наводит на определенные размышления и подтверждает некоторые мои выводы.

— Выводы? Вы можете делать какие-то выводы? — я была поражена до глубины души.

Лично мне все происходящее представлялось невероятно запутанным, неправдоподобным и жутким нагромождением событий. Какой-то лабиринт из множества нитей, не связанных, но плотно переплетенных между собой.

— Вы тоже можете, — произнес Орлиный Глаз.

— Н-нет, — кажется, заикание начинает входить в привычку. — Я не могу. Я ничего не понимаю. Абсолютно ничего. Может, чаю?

Я вскочила и бросилась на кухню. Если я буду делать что-нибудь вполне обыденное и привычное, то, наверняка, почувствую себя лучше.

— Не стоит утруждаться, — сказал мне вдогонку Степан Пантелеевич. — Я зашел буквально на пару минут, только для того, чтобы показать фотографию.

Я зажгла газ и поставила чайник на плиту. Потом я распахнула дверцы посудного шкафчика и застыла, не в силах вспомнить, что мне нужно взять.

— Но раз уж я здесь, — продолжал Степан Пантелеевич, бесшумно появившись рядом со мной, — вы не будете возражать, если я прогуляюсь по вашему дому?

— Конечно, — сказала я и закрыла дверцы шкафчика. — А мне можно с вами?

— Не вижу для этого никаких препятствий.

И мы отправились в обход бабушкиных владений. В гостиную мы больше не заходили, так что остались две спальни, библиотека и ванная. Мы также заглянули в кладовку и на минуту вышли на веранду. Орлиный Глаз двигался неторопливо и уверено, при этом не произнося ни слова.