Книга Горелое озеро, страница 87 – Евгения Андреевна Федотова

Затем был институт, поиски себя, удачные и неудачные романы, замужество и рождение ребенка. И примерно раз в месяц – звонок бабушке: «Да, все хорошо, не болею, работаю, малыш заговорил, пошел в детский сад, конечно, я обязательно приеду, как будет время, береги себя, целую».

Но времени не находилось. Настина мама чаще всего ездила в городок одна. Когда возвращалась, рассказывала, что бабушка слабеет, на улицу выходит редко, огород заброшен, дважды в неделю приходит женщина из соцзащиты. Переезжать бабушка не хотела. Говорила, что будет доживать на своей земле и лежать среди своих могил. Настя вздыхала, давала маме денег на сиделку для бабушки и продолжала заниматься своими делами.

В конце весны бабушка ушла. Настя на похороны не попала, была в командировке.

Она приехала на сороковой день вместе с мужем. Зашла в церковь, заказала панихиду, поставила свечи, убралась на могиле и с тяжелым сердцем поднялась в квартиру разбирать вещи.

Ключ плохо проворачивался в замке, муж долго дергал туда-сюда старенькую дверь с облупившимся дерматином. Наконец дверь поддалась. В лицо ударило старостью и безысходностью. Смесь кислого запаха въевшейся мочи, спиртовых настоек и ветхих вещей. Настя пошла на кухню. Балетки с чмокающим звуком прилипали к полу. Рука потянулась к выключателю и брезгливо отдернулась, коснувшись шершавого налета. За стеклами растрескавшегося буфета стояла банка варенья с белой плесенью под крышкой. Рядом лежал окаменелый батон. На полках буфета – бесконечные пузырьки и таблетки. Вокруг стола, покрытого прорезанной ножом клеенкой, сиротливо стояли голые стулья. Без чехлов. Без анютиных глазок.

Настя отправилась в гостиную разбирать книги. На фоне разоренного старостью дома они выглядели стойкими хранителями времени. Слегка потертые, но благородные и строгие, они стояли, плотно прижавшись друг к другу. Лермонтов, Куприн, Гоголь, Толстые. Настя вспомнила, как бабушка гордо отвечала на вопрос про любимого писателя: «А я увлекаюсь Толстыми. Всеми тремя».

Насте было жалко оставлять эти книги в заброшенном доме. Бабушка дорожила своими подписками. У нее были связи в центральном книжном, и несколько раз в год она торжественно разбирала полки, чтобы поставить туда новых обитателей. Но дома у Насти стоял всего один книжный шкаф, и он был уже заполнен. Места для нового шкафа тоже не было. Девушка с грустью положила в спортивную сумку несколько особенно дорогих томиков и направилась к серванту.

Ручки были противно липкими. Стекла, в которых когда-то отражались разноцветные блики хрусталя, помутнели. Искрящиеся после предновогодних уборок наборы фужеров потеряли свой праздничный вид. И, кажется, не все были чистыми. Возможно, бабушка уже плохо видела, а может быть, у нее просто не было сил их намывать. Настя хотела забрать миниатюрный кофейный сервиз с мелкими фиалками. Подарок бабушкиного двоюродного брата из Риги. Но из шести почти кукольных чашек осталось только четыре. И у одной из них была отбита ручка.

Прежде чем разобрать вещи в кладовке, Настя вышла на балкон. Достала тонкую сигарету и долго курила; сощурившись, смотрела на застывшее навеки колесо обозрения в заброшенном парке. Пепел падал на подол юбки, но Настя его не стряхивала. Муж молча стоял рядом.