Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 47 – Элизабет Арнотт

Машинально она вскидывает руки, поправляет прическу. Клянет себя за эту нервозность.

И озирается по сторонам. Краска местами отслоилась, в темных углах клубится пыль. Жалкая лампочка дает какой-то анемичный свет. При таком освещении Беверли, наверное, выглядит ужасно, круги под глазами обозначились еще ярче, линия подбородка нечеткая, кожа на шее дряблая. Представляется мать, массирующая себе шею подушечками пальцев, твердящая: «Выше голову держи, выше». Сегодня Беверли было не до ухода за лицом, и она пропустила свою ежедневную процедуру, настоятельно рекомендуемую матерью: двойное очищение и ледяную ванночку для лица, назначение которой – максимально сузить поры. Погружая лицо в посудину с ледяной водой, Беверли неизменно чувствовала боль где-то за глазными яблоками; ей хотелось вопить от этой боли.

Она ощупью ищет в сумочке помаду, но вдруг с досадой перехватывает собственное запястье.

В этот-то миг и открывается дверь за стеклом, и вводят Генри.

Беверли вскидывает взгляд, и ее сердце замирает, хоть и всего на секунду. Охранник расстегивает наручники.

Детали ускользают от Беверли – все перед ней как в тумане; арестантская роба видится ей синим пятном, другое пятно, черное – это густые волосы бывшего мужа. И – шокирующая пронзительность глаз, светлых, твердых, как мрамор.

Беверли вскакивает, будто здесь званый обед, будто надо подождать, пока усядется некая важная персона.

Она не в силах встретить взгляд Генри, но знает, чувствует: он ее рассматривает. Как в тот первый день в студии, в обеденный перерыв, когда всех позвали угоститься сэндвичами. Генри был на целый фут выше Беверли, а пахло от него, как от киногероя. В смысле, именно так, по представлениям Беверли, должны были пахнуть киногерои – а не дешевым лосьоном из придорожного супермаркета и не этим одеколоном, где на флаконе нарисовано конское седло^[39]; уж конечно, Марлон Брандо отродясь таким не прыскался. Нет, Генри источал флюиды свежего пота, как и положено настоящему мужчине – занятому делом, но не чуждому инстинктов; упоительно взрослому. Кожа, кстати, у него была не идеальная. На лбу осталась язвочка – последствие ветрянки, миниатюрный кратер. Когда они поженились, Беверли любила нажимать на него пальцем в минуту постельной нежности – Генри ей это иногда позволял. Еще она заметила татуировки на его предплечьях. В тот год Беверли оканчивала школу, и ее одноклассники ни татуировок, ни волосков на коже не имели. Генри даже улыбался иначе: не разжимая губ и вроде только для Беверли, словно она втайне от всех чем-то ему угодила.

Он и теперь улыбнулся, блеснул желтоватыми зубами. Он кажется Беверли гораздо более мускулистым и более мощным, чем раньше. Это странно: тюрьма ведь должна была умалить его, ослабить физически, сожрать мышечную массу – однако, напротив, она этой массы щедро добавила. Достаточно взглянуть на предплечья Генри, чтобы стало ясно: этот человек целыми днями поднимает тяжести или боксирует. До ареста Генри не увлекался спортом, а теперь он внушителен, страшен.

— Тебе зеленое к лицу.

Беверли словно глотнула ледяной воды. Голос Генри! Хрипловатый, ласковый, он почти стерся из ее памяти.

Генри всегда получал желаемое, не повышая голоса. Беверли опускает глаза на свою зеленую шелковую блузку – облегающую, с перламутровыми пуговками. Она долго ее выбирала – как и юбку-клеш оттенка кларета. Она теребит воротничок, собирается с силами – надо же ответить. Вскидывает голову и встречает взгляд Генри. Не может отвести глаз. Никогда ей это не удавалось.