Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 97 – Элизабет Арнотт

— Знаете, я потрясена вашим поступком. Вы такую речь сказали по телевизору!

Шэрон щелкает зажигалкой, затягивается, почесывает голову накладными ногтями. Она явно старше Беверли, но есть в ней что-то совсем девчачье. Ее глаза не сфокусированы на собеседнице, лицо в морщинах, бледно-розовая помада почти съедена – остался только контур, словно губы обведены мелом.

— Можно еще кофе, а то мой остыл, – обращается она к официантке, затем продолжает: – Извините, я все болтаю и болтаю. Это от нервов.

— Спасибо, что написали мне, – мягко произносит Беверли.

Если в письме эта женщина не сгущала краски, должно быть, ей действительно страшно, и она жаждет получить объяснения. И сюда она пришла, наверное, после мучительных колебаний.

Шэрон по-птичьи наклоняет голову.

— А знаете, то, что вы сказали в телешоу, – не чепуха и не фантазии.

В эту минуту официантка ставит перед ними кофейник.

— Я вас слушала, слушала, и вдруг… – Шэрон хлопает себя ладонью по лбу, – в голове как щелкнуло что-то. Тогда я и решила с вами поговорить.

— Значит, ваш муж…

— Хэнк.

— Значит, Хэнк в последнее время вел себя странно? Расскажите об этом подробнее.

Шэрон опасливо оглядывается.

— Да тут все по пунктам, вот как вы говорили. – Она дует на горячий кофе. – И пропадает где-то допоздна, и отмалчивается, а чуть что – в боевую стойку. И еще у него вспышки ярости. И меня же дурой выставляет, когда я спрашиваю, где он был да почему в два часа ночи явился.

— Так-так.

Беверли кивает, хоть и через силу. Все перечисленное еще не делает Хэнка серийным убийцей. Может, у него просто интрижка на стороне. Может, ему и правда приходится работать допоздна.

— То есть это на него непохоже?

— Не то чтоб непохоже, – печально отвечает Шэрон, стряхивая пепел в пепельницу. – Он автомеханик; ему и раньше случалось работать чуть ли не по полночи. Притом он выпивает. Но он всегда был… агрессивный. – Шэрон переходит на шепот. – Злой он, в этом вся беда. Другое дело, что я, дуреха, жила будто с закрытыми глазами.

— Можете привести конкретные примеры?

— Он о женщинах плохо говорит: что они должны мужей ублажать, помалкивать, из дому ни ногой, а в доме – под ногами не путаться. Еще за детьми присматривать, дом держать в чистоте.

Беверли опять кивает, хотя не услышала ничего нового. В стране полно мужчин с такими вот устаревшими понятиями.

— Ему не нравится, что я работаю. Вот это все, – Шэрон указывает на свою розовую юбочку, на густо накрашенное лицо, на ролики, – он просто ненавидит. На днях прихожу, а он как глянул на меня – и погнал в ванную, чтоб я, значит, косметику соскребла. Не смыла, а именно соскребла.

Беверли чуть подается к своей собеседнице.

— А сам стоит, в зеркало наблюдает. – У Шэрон дрожит голос. – Мыла, говорит, не жалей, чтоб ни следа от туши не осталось. А мне куда деваться? Тру, тру… До жжения, до красноты кожу растерла – страшно взглянуть.

«Прости». Слово всплывает при слове «краснота», воспоминание – отчетливее некуда. Беверли брила Генри перед зеркалом. Очень аккуратно наносила пену, и они вдвоем смеялись, когда Генри выпятил подбородок и поджал губы. Затем Беверли взяла чистое лезвие и занялась щекой мужа. Ее движения были бережны, после каждого мазка она вытирала лезвие полотенцем, что висело над раковиной. Внезапно Генри вздрогнул, сморщился, шумно вдохнул. Беверли отняла руку. Несколько мгновений оба завороженно смотрели, как под белой пеной, вызывая ассоциации с распускающимся бутоном, проступает алое пятно.