Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 94 – Элизабет Арнотт

— Нет, я имела в виду другое… – тушуется Беверли.

— Как насчет Санта-Клауса? – подначивает ее Чарльз. – Он ведь мужчина. Может, нам Господа Бога страшиться, поскольку и Он принадлежит к мужскому роду? А Пасхальный кролик – с ним тоже надо держать ухо востро?

Объектив смещается с Беверли на Чарльза. Ясно: это фиаско.

Беверли хочется схватить объектив руками, повернуть на себя, сообщить всей Калифорнии о маньяке. Пусть узнают о стреле в глазу, татуированных пальцах, дизайнерском пальто и чулках с подвязками – обо всех шокирующих, необъяснимых деталях. Ничего не выйдет. Шанс упущен, и теперь уже навсегда.

Вокруг Беверли суетятся ассистенты, отцепляют микрофончик, ведут ее сумрачными коридорами, выставляют прямо под ослепительное калифорнийское солнце.

— Всего хорошего, миссис Лайтфут.

Вот что бросил ей на прощание язвительный ассистент.

Он закрывает двери телестудии – и Беверли остается на безлюдной, залитой светом улице.

Услышав по радио песню «Битлз», я закружусь в танце.

Я съем яблоко, сняв кожицу единым длинным завитком, как меня научил папа.

Я надену мягкие тапочки, пошевелю пальцами в их уютном нутре.

Я не спеша пройдусь по супермаркету, осмотрю все товары, но возьму только гроздь винограда, номер «Вог» и бутылку холодного шампанского.

Я поглажу собаку.

Я устрою себе отпуск.

Я буду купаться в океане; погружусь с головой и увижу, как стремятся к поверхности пузырьки из моего рта; а потом, вынырнув, буду отфыркиваться от соленой воды.

Я сяду перед зеркалом и расчешу волосы.

Я испеку торт и пальцем соберу с блюда сахарную глазурь.

Я надену свежее белье.

Я буду хозяйкой своему телу, и солнце будет ласкать мне лицо.

Я отмоюсь от твоего запаха; вытравлю его из одежды.

Я снова буду вдыхать свежий воздух.

После эфира Беверли получила гору писем, пропитанных ненавистью. Вообще-то она давно отвыкла от корреспонденции. Ее прежние подружки, главным образом опрятненькие девочки-модели, давно этот бизнес оставившие, сочли невозможным продолжать с ней личное общение. Правда, открытками на Рождество поздравляют и доныне: чистая формальность, стандартный набор пожеланий, повод похвалиться повышением мужа, отпуском в Аспене^[72], школьными отметками маленького Роберта. И никаких вопросов о жизни самой Беверли, словно и так ясно: кровавое пятно на ней – из категории несмываемых.

Но эти письма идут лавиной. Каждое из них Беверли вскрывает рано утром, так, чтобы дети не застали ее за этим занятием; терзает себя в тени древесных крон, пронизанных солнечными лучами. Прочитывает все до последней строчки, прижимает бумажный листок к горлу, как могла бы прижать нож.

Беверли, оказывается, мужененавистница; ей надо лечиться от ипохондрии. Она стерва, потому что настраивает женщин против мужчин, и справедливо было бы, если б она умерла в муках, как жертвы ее мужа.

Вот и мать говорит то же самое. «Расплата». «Заслуженное наказание». Как посмела Беверли ожидать чего-то иного?

Алиса нарочно приехала – сказать дочери, что своими спорными публичными заявлениями она подставляет под удар детей. Беверли парировала: разве не очевидно, что мужская жестокость опасна для всякой женщины; разве такое заявление может быть спорным? Алиса растерялась, замялась – и посоветовала Беверли реже читать газеты.