Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 92 – Элизабет Арнотт

Беверли озирается. На нее направлена дюжина камер. Телевизионщики (их лица почему-то расплывчаты) перебрасываются непонятными фразами, царапают в блокнотах, выбирают самые выигрышные ракурсы. И никто не скажет Чарльзу, что его здорово заносит.

— Я об этом ничего не знаю, – вымучивает Беверли. – Когда все открылось, мы были в шоке.

По тому, как изогнулась правая бровь Марстона, Беверли понимает: не такого ответа он ждал. Она пытается исправить ситуацию:

— Я очень, очень сожалею. Мне жаль родных и близких погибших женщин, ведь то, что сделал Генри, останется с ними на всю жизнь.

Из-за этой слабости, этого лепета Беверли сама себе противна.

— Иными словами, вы чувствуете вину. – Чарльз Марстон не дает Беверли возразить. – А скажите, в какой семье, в каких условиях рос ваш муж?

Полицейские уже об этом спрашивали; Беверли возвращена на пять лет назад. Пролитый кофе на столике. Затхлый воздух. Закатанные рукава. Сигареты.

— В относительно нормальных, – лепечет Беверли, моргая.

— Почему «относительно»? – давит Чарльз.

Беверли спохватывается: ее ведь снимают. Рывком она выпрямляет спину.

— Отец Генри был… слишком авторитарным. Очень много требовал от детей.

— Вы сказали «дети». Значит, Генри в семье не единственный сын. Какова была реакция его близких на тот факт, что Генри оказался убийцей?

Нужно срочно унять дрожь: Беверли знает, какое впечатление производят трясущиеся руки. Она бросает взгляд в камеру, натужно улыбается. И тут же ее коробит от неуместности этой улыбки. Джеймса, брата Генри, репортеры преследовали, подобно гончим. Точно так же, как Беверли, он был вынужден беспомощно наблюдать, как из газеты в газету кочуют подробности его частной жизни. В свое время Джеймс отбыл срок за угон автомобиля, и репортеры выжали максимум из данного эпизода: каждый заголовок вопил о «криминальной среде», в которой воспитывался серийный убийца Генри Лайтфут. У Джеймса было двое маленьких детей; его жена оказалась под прицелом репортеров. В итоге она получила развод и вместе с детьми навсегда уехала в Новую Зеландию. С тех пор Беверли о ней не слышала.

— К сожалению, я не могу говорить за них.

Чарльз поправляет галстук, сцепляет пальцы на колене.

— Допустим. А что, по вашему мнению, вашим детям надо знать об отце?

В течение целой секунды Беверли удерживает взгляд Чарльза Марстона. Глаза у него зеленые, лицо чисто выбритое, покрытое здоровым загаром. Сразу ясно, что этот человек немало времени проводит за игрой в гольф. Уголок рта едва заметно приподнят в легчайшем намеке на улыбку. Это выражение не ново для Беверли. Чарльз Марстон ее презирает. Считает себя лучше, выше.

— По-моему… – начинает она.

— Нет, нет! – Чарльз Марстон поднимает указательный палец. – Скажите это на камеру.

Беверли проводит языком по передним зубам, и вот она снова – прежняя девчонка, модель, которой работа в студии не стоила ни малейших усилий. Как давно это было!

Беверли улыбается, глядит прямо в объектив.

— Я хочу, чтобы мои дети знали: папа их очень-очень любит.

Брови Чарльза ползут к линии волос, пальцы шуршат листками блокнота.

— Без сомнения, родственники жертв будут рады это слышать, – цедит он. – Еще раз спасибо, что пришли, Беверли.

Нет. Не может все вот так закончиться.

Однако Чарльз уже отвернулся к камерам.