Книга Ведьма из Кингспорта, страница 94 – Рональд Малфи

— Не знаю, детка. Почему тебя так беспокоит телефон?

Простыни снова зашелестели.

— Разве я сказала, что беспокоюсь?

— Уже поздно. Ложись спать, а утром я позвоню.

— Хорошо, но звони тогда на телефон внизу.

— Само собой! – Я тихонько рассмеялся, но это замечание как-то обеспокоило меня, хоть я и не мог понять почему.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Сладких снов.

И на этом разговор закончился.

Я положил телефон, вымыл руки над раковиной и вышел в коридор. В доме не было никаких признаков посторонних. По стенам ползали мухи, а запах оставался все таким же невыносимым. Мне все больше казалось, что я просто сплю и вижу кошмарный сон.

Я прошел по коридору в спальню отца, где в прошлый раз ночевал Мич. Комната была пуста. Я посмотрел на окна и увидел, что по стеклам бегут трещины. Были ли они целыми в мой прошлый приезд?

Я на мгновение замер, прислушиваясь, не скрипнет ли половица, не вздохнет ли кто-нибудь в коридоре. Ничего не услышав, пошел в свою спальню. Мухи то и дело лезли в лицо, и я как мог отмахивался от них. Пригнувшись под гирляндой из липучих лент, я вошел в свою старую детскую спальню, включил свет – и на полу увидел Мича. Мертвого.

В груди что-то сжалось. Я прислонился к дверному косяку и уставился на старого друга, распростертого на полу моей спальни: его кожа была серого цвета, голова прислонена к стене, рот полуоткрыт. Глаза затуманились, по лицу ползали мухи. Старая майка «Оушен Пасифик» и джинсовые шорты были изорваны и потрепаны. Обуви на нем не было, и я увидел, что ступни Мича покрыты ссадинами, а на голенях засохла кровь – видимо, из-за этих его ночных вылазок. Странно, но книга Уильяма Блейка, которую я держал в тумбочке, лежала рядом с ним на полу, перевернутая и раскрытая так, что корешок помялся. Возле книги лежал пакетик с белым порошком и пластиковая зажигалка.

Из его руки торчала игла для подкожных инъекций.

— Черт, Мич! – Я подскочил к нему, опустился на пол и пощупал пульс на шее, на запястье. Ничего. Ничего… – Ну же, Мич, твою мать!

Я легонько шлепнул его по лицу, надеясь, что это приведет его в чувство, но этого не произошло. Его голова легла на плечо. Ощущение от прикосновения к его щеке было такое, будто я потрогал глину…

— Давай, парень! – крикнул я. – Давай, давай…

А потом…

А потом я встал и пошел обратно по коридору, через кухню, на крыльцо.

Меня лихорадило. Тело дрожало. По какой-то странной, мать ее, причине я вспомнил слова Ребекки: «Когда прохожу мимо этого телефона – а это бывает несколько раз в день, – я останавливаюсь и смотрю на него. Однажды даже сняла трубку и поднесла ее к уху».

Я сел на ступеньки и опустил голову.

Июль 2003, последствия

Первые несколько дней после смерти Роберта я не выходил из дома. За это время, если не считать краткого визита Эрика Келли, я не видел никого, кроме отца: боялся, что люди на улице будут смотреть на меня как на преступника. Но нельзя было провести так всю оставшуюся жизнь, и поэтому я начал осторожно выбираться на улицу, постепенно отваживаясь уходить все дальше и дальше от дома – словно средневековый исследователь, с опаской осваивающий неизведанные земли.

Однажды днем я сел на велосипед и поехал на Рокфиш-роуд, где над кронами деревьев возвышалась вывеска «Мотель Мичем». Бабушка Мича сидела у входа, глубоко продавив нейлоновый шезлонг своим внушительным корпусом. Она курила большую коричневую сигариллу и брызгала спреем от насекомых на свои отечные белые голени, которые выглядывали из-под подола халата, толстые, как деревянные жерди, засунутые в пару синих тапочек. Она ничего не сказала, когда я, опустив голову, проходил мимо нее, но я чувствовал на себе ее подозрительный взгляд.