Книга Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник, страница 123 – Джек Олсен

— Раньше люди проходили до магазина квартал или два пешком, а теперь ездят на машинах, – сказала медсестра из больницы «Диаконисс». – Некоторые ждут рассвета, чтобы выгулять собаку.

Из-за женщин, настаивавших, чтобы водители провожали их до двери, автобусы начали сбиваться с расписания. Росли записи к терапевтам.

Вскоре тревога стала бить и по городской экономике. Бизнесмены жаловались, что о Спокане теперь говорят на национальных съездах не как о перспективном городе, а как о месте, где женщины боятся вынести мусор без оружия.

Продавцы сбывали вразнос газовые баллончики, крупные магазины предлагали их в кожаных кобурах, а оружейные лавки заполнялись женщинами, пахнущими духами и страхом.

Одновременно оживилось и пивное движение линчевателей. Молодые люди патрулировали темные улицы на пикапах и джипах, время от времени паля по дорожным знакам и фонарям. По требованию общественности парковки супермаркетов и школьные площадки начали ярко освещать, и в некоторых районах Сиреневого города в четыре утра стало светло почти как днем.

Горожане жили слухами. В письмах в редакции требовали действий. В радиоэфире обсуждали наказания для насильника – от кастрации до самосуда. Даже люди, привыкшие к профессиональной выдержке, начинали говорить вещи, которых раньше не сказали бы вслух.

— Эта паника травмирует самый благоприятный для жизни район на земле, – признался доктор Крейг Олсон родственнику, жившему за городом. – Это уже не только страх. Это ярость.

Джини Перхэм была в такой же ярости, как и ее братья, невестки и большинство друзей. Ей даже было легче злиться вместе с ними, потому что Кевину и его родителям эта тема, казалось, была ненавистна. Ни один Коу никогда сам не заговаривал об изнасилованиях, а когда это делала Джини, на нее смотрели так, будто сомневались в ее вкусе. Дома Кевин выслушивал ее гневные тирады и теории уклончиво или, что чаще, вскакивал и уходил.

К началу декабря он совершал незапланированные поездки почти каждую ночь. Около девяти или десяти он мчался на запад по Двадцать девятой, а через час или два возвращался и отказывался говорить, где был. Если она настаивала, он прибегал к своей обычной запретительной фразе:

— Джини, опять лезешь не в свое дело?

С каждым днем он становился все непостижимее. Он возвращался с пробежек в рубцах и царапинах, словно превратил бег трусцой в контактный вид спорта. Однажды она спросила:

— Почему ты так часто падаешь? Ты ведь не такой уж неуклюжий.

Он не ответил. Его тяжелые, сшитые вручную перчатки были порваны.

Постепенно она заметила еще одну странность: по утрам несколько недель подряд не приходила «Споксмен-ревью». Иногда, возвращаясь домой с новой работы в «Роджер Крэйн», она обнаруживала, что исчез и дневной «Кроникл». Ей потребовалось время, чтобы это осознать. Кевин избавлялся от газет. Зачем? Еще одна загадка. Их было уже слишком много.

Почти месяц он ездил на «Кадиллаке» матери, пока его «Сайтейшн» снова стоял в ремонте. Джини не возражала залезть под капот своего «Монте-Карло», но Кевин не удосуживался даже доливать в машину масло и воду. Маленький хэтчбек постоянно перегревался; однажды им пришлось сидеть в облаке пара и ждать помощи, а в другой раз двигатель просто замерз. По его рассказам, это была старая история: когда-то он уже угробил мотор, забыв залить масло в машине, на которой ехал по пустыне Невада. Джини не понимала, как человек может часами полировать автомобиль, а потом дать двигателю сгореть. Это была забывчивость? Или он был занят чем-то настолько важным, что не замечал очевидного? Чем именно?