Книга Хороший человек, страница 9 – Кирстен Кинг

— Да. Боже, как же ты классно…

— Знаю, – сказала я.

— Я сейчас ко…

Рот у Генри округлился, а глаза расширились, как у кота, увидевшего за окном птицу, и он кончил в меня. Он блаженно выдохнул. Я застонала в ответ, как будто его оргазм меня возбудил. Обычно Генри кончал где-то через тридцать секунд, максимум – через две минуты. Но мне было все равно, сколько он продержится. Даже лестно, когда мужчина не может больше терпеть.

— Тебе понравилось? – спросил он.

— Это было потрясающе, – заверила я.

Я знала, что он не предложит мне кончить, – не такие у нас были отношения. Я не возражала. Оргазм во время гетеросексуального секса – нечто доступное только в длительных отношениях, при такой любви и таком доверии, что ты можешь дать мужчине понять: он и рядом не лежал с твоим клитором. Мы с Генри пока еще только шли к этому. А уж когда он будет мой, я его обучу.

Я скатилась с Генри и потащилась в свой смежный санузел, подставив руку себе между ног, чтобы сперма не вылилась на пол. Я закрыла за собой дверь, села на унитаз и помочилась, тихонько пукнув. Почему бы гравитации не защитить меня от нежелательной беременности? Конечно, это было безответственно с моей стороны. Когда я спрашивала своих партнеров, нет ли у них заболеваний, передающихся половым путем, они все, как один, отвечали «нет», и я им безоговорочно верила. Я почти не пользовалась презервативами и считала, что прерванный половой акт – надежный способ контрацепции. К счастью, ничего серьезнее хламидиоза со мной не случалось. Я придерживалась двух правил: позволяла мужчинам кончать в меня только после второго свидания и принимала «таблетку следующего дня», если они кончали, когда я была снизу. Я подозревала, что эти меры предосторожности не имеют значения, потому что я все равно бесплодна. Я не могла подтвердить эту теорию соответствующим диагнозом, но мои месячные казались бутафорскими, даже кровь на прокладках выглядела ненастоящей – прямо как киношный реквизит. Я не хотела детей, так что мысль о бесплодии не приводила меня в отчаяние – в отличие от всех остальных. В колледже я как-то по пьяни сказала соседке по комнате Франческе, что, похоже, бесплодна.

— Не говори так, – строго предупредила Франческа. – Рано или поздно ты захочешь детей.

— Не думаю. – Я взяла еще кусочек пиццы, обмакнула его в чесночный соус и забросила в рот, как будто участвовала в соревновании едоков.

Мы с Франческой не были близкими подругами. Мы тусовались по отдельности и сближались только тогда, когда обе оказывались пьяными в нашей комнате в общежитии. У меня сложилось впечатление, что она была религиозна на свой чудаковатый лад, а еще у нее на столе стояло столько фотографий брата, что я предположила, будто между ними что-то есть. Мне было наплевать на ее мнение о том, смогу ли я быть матерью и нужно ли мне ею быть. Не всем же рожать детей. Я бы завела ребенка только в том случае, если бы сказочно разбогатела и смогла бы позволить себе нанять круглосуточную няню. В этом идеальном мире я бы видела своих гипотетических отпрысков час в неделю, и все это время они бы благодарили меня за то, что я их содержу. Почему я должна притворяться, что неспособность иметь детей – это беда? Если бы я все же забеременела, мысль об аборте пришла бы мне в голову скорее, чем Кен Дженнингс успел бы нажать на кнопку в телевикторине.