Книга Принц ненависти, страница 37 – Джаггер Коул

Медленно я начинаю ужинать. Оливер делает то же самое, и когда я поднимаю взгляд, я напрягаюсь, замечая, что его взгляд сосредоточен на тарелке. Мои глаза скользят по моим приборам... и по столовому ножу рядом с тарелкой.

Я снова быстро смотрю на Оливера, затем небрежно беру ложку супа. Я бросаю ещё один взгляд, затем быстро хватаю нож и прячу в салфетку на коленях.

— Почему бы нам не прекратить любительский театр.

Я напрягаюсь, резко поднимая взгляд, и вижу, как Оливер смотрит прямо на меня. Моё лицо бледнеет, горло сжимается.

— Что?

Его руки сложены домиком, локти на столе, он смотрит прямо на меня.

— Ты не собираешься меня зарезать, Роза?

Остатки цвета покидают моё лицо за секунду.

— Я...

— И это не «Побег из Шоушенка», блять. Ты не прорежешь ножом стену. Так что сделай нам обоим одолжение: оставь его на столе и прекрати, как я сказал, любительский театр.

Я тяжело сглатываю, хмуро глядя на него.

— Сейчас, Роза.

Я киплю, мои губы сжаты от злости и смущения от того, что он меня поймал. Но я вытаскиваю нож из-под стола и кладу обратно.

— Хорошая девочка.

О, Боже.

Что-то электрическое пронзает меня в тот момент, когда он это говорит. Что-то тёмно-чувственное и греховно неправильное, но в то же время такое правильное. Мои щёки пылают, я быстро проглатываю это чувство, опуская взгляд на тарелку.

— Вы слышали что-то от моего отца?

Оливер фыркает, тёмно и тихо усмехаясь через стол, потягивая напиток. Гнев — гнев, перевешивающий смущение секундой ранее и электризующее чувство, когда он сказал «хорошая девочка» — вспыхивает во мне.

— Простите, это забавно?

Он тонко улыбается.

— На самом деле, да.

— Что именно?

— Всё. Меня забавляет и твоё блаженное неведение о том, кто твой отец, и твоё слепое обожание его.

— Он мой отец, — рявкаю я.

— Которого ты встретила целых два месяца назад.

— Какое это имеет отношение...

— Я знаю твоего отца гораздо дольше, чем ты, — тихо шипит Оливер. — Достаточно долго, чтобы знать, что шансы на то, что он вернётся за тобой против того, что он сбежит в страну без экстрадиции и сделает пластическую операцию, чтобы скрыться от меня и моей ярости, — пятьдесят на пятьдесят в лучшем случае.

Я смотрю на него, бледнея.

— Это неправда.

— О, это правда. И я очень щедр в своих оценках.

— Я не знаю, какое у вас мнение об отцах...

— Плохое, как общее понятие.

Я сглатываю: — Ну, он мой отец...

— Быть отцом не означает автоматически быть хорошим человеком. И поверь мне, твой отец — не хороший человек.

— Если судить о характере будете вы, я восприму это как блестящую рекомендацию!

Я вздрагиваю, когда челюсть Оливера сжимается, его глаза снова на мне.

— Очень красивое платье.

Что-то холодное пробегает по позвоночнику. Это был не комплимент.

Это была ловушка.

— Спасибо, — чопорно бормочу я.

— Знаешь, кому оно когда-то принадлежало?

Моё сердце учащается, я сверлю его взглядом.

— Коре.

Оливер снова улыбается.

— И знаешь, кто такая Кора?

Я холодно усмехаюсь: — Какая-то другая девушка, которую вы заперли в башне, полагаю?

— Твоя сводная сестра.

Моё сердце на секунду пропускает удар. На мгновение мне кажется, что комната вращается, и я хватаюсь за край стола.

Я смотрю на него.

— У меня нет сводной сестры.

— Верно. На самом деле у тебя их две.

Я моргаю, чувствуя холод и онемение.