Книга Черная роза, страница 3 – Диана Крымская

— Тогда к чему ваш визит, ваши переговоры со мной? — резко спросил Руссильон. — Пусть ваш герцог осаждает замок… или берет его приступом!

— Дело в том, господин граф, что вы — наиболее знатный и уважаемый дворянин в провинции Лангедок. Вы могущественны и богаты. К вашему мнению прислушиваются, с вами считаются. К тому же вы, в отличие от многих бунтовщиков, не изменили нашей святой католической вере. И к вам, — и это самое главное, — у нашего государя особое, отнюдь не враждебное, как вы, наверное, полагаете, отношение. Его величество хорошо помнит вас и ваши прежние заслуги перед французским престолом. Если вы склоните перед королем голову и вновь признаете его законным и единственным своим сюзереном, вашему примеру последуют многие другие… И вот поэтому я и должен вручить вам второе послание — лично от его величества.

— Послание… короля? — изумленно воскликнул Руссильон.

Де Брие расстегнул золотой замочек на висевшем у него на поясе, рядом с мечом, бархатном футляре, достал оттуда свиток и, благоговейно приложившись губами к большой красной печати, передал его собеседнику.

Невольно дрогнувшей рукой, не в силах скрыть волнение, старик взял свиток и, сломав печать, прочел содержание королевского послания.

Затем, ещё более изумленно, он воззрился на де Брие.

— Что же это? — воскликнул Руссильон. — Как же так? Ни слова о моем бунте… о восстании против королевской власти… И потом — это предложение? Должен ли я поверить?

— Обязаны, — серьезно отвечал молодой человек. — Письмо написано пять дней назад в Париже, в королевском дворце, и доставлено лично мною сюда, в лагерь герцога Черная Роза. Монсеньор приказал мне немедленно ехать к вам в качестве парламентера… Вернее, писем государя было два — одно из них предназначалось герцогу, и он отнесся к нему как к повелению, требующему немедленного повиновения.

Что касается письма его величества к вам, граф, — король Людовик продиктовал его мне сам, и мне известно его содержание, — то государь, действительно, не называет вас бунтовщиком, не выражает ни слова неодобрения вашими действиями. Наш наихристианнейший король — само милосердие. Вы полностью прощены, — и главным доказательством оного служит предложение его величества.

— Выдать одну из моих дочерей за близкого родственника Людовика?..

— За одного из его кузенов, — подтвердил молодой человек.

— Но… Но это же огромная честь! — ошеломленно произнес Руссильон.

— Да, вы правы. Ни один из лангедокских вельмож ещё не вступал в такое близкое родство с членом королевской фамилии. И теперь-то, граф, я надеюсь, вы удостоверились, что милость его величества безгранична, и что вы прощены окончательно, — если, конечно, вы не отклоните столь лестное для вас предложение союза.

— И кому же из кузенов короля предназначается рука одной из моих дочерей?

— Герцогу Черная Роза, — отвечал де Брие.

— Но… разве герцог — кузен короля? — недоверчиво спросил Руссильон.

— Да, мне понятно ваше удивление, граф, — улыбнулся де Брие. — Таинственность, которой окружено имя этого человека, его мужество, сила, жестокость, витающий над его головой ореол неуязвимости; наконец, его маска и белый плащ с черной розой, — всё это вы, вероятно, как человек просвещенный и проницательный, сочли неким дешёвым трюком, желанием какого-то возгордившегося ничтожества (возможно, даже не дворянина) превратиться в человека-легенду, внушающего и черни, и знати безмерный ужас, и способного одним своим видом обратить в бегство врагов.