Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 273 – Лана Муар

Ключи падают из пальцев, когда вижу у порога зажженную свечу. За ней вторую, третью, четвертую. Они выстроены витиеватой дорожкой ведущей меня к креслу и огибают его широким полукругом.

— Эва?

Она негромко смеётся, не выходя из темноты, и просит:

— Назар, сядь, пожалуйста.

Опустив пакет на пол и сняв ботинки, прохожу и опускаюсь в кресло, не понимая что происходит, почему в квартире кроме свечей царит кромешная темень и какого черта напольная вешалка из гардеробной оказалась перед столом с накинутой на нее простыней.

— Ты сидишь?

— Сижу.

— Это очень и очень хорошо, Назар Георгиевич.

Я улавливаю в голосе Эвридики появившиеся чуть насмешливые томно-мурлыкающие нотки, от которых у меня на загривке начинают шевелиться волосы, а сердце ухает, пропустив удар, и разгоняется вскачь. Только когда оживает стереосистема и за экраном – именно для этого и стоит вешалка, – вспыхивает свет, все происходившее со мной до первых аккордов зазвучавшей музыки кажется детским лепетом. Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, прикипая взглядом к тени на простыне, по которой, едва касаясь ткани пальцами, Эва отстукивает ритм бамбуковых палочек или крупных капель дождя. И забываю как дышать, когда возрастающее напряжение в музыке резко обрывается, а размытый силуэт копирует звучащее, опускаясь, одновременно прогибаясь и очерчивая себя ласкающими и скользящими вниз ладонями.

Я не вижу ничего кроме тени, но воображение дорисовывает то, что скрывает от меня простынь, и эта недосказанность танца для меня одного будоражит кровь. Чувствую, как она вскипает, а Эва, прислушиваясь к моему дыханию и слыша его, смелеет, начиная дразнить все сильнее. Она то приближается, становясь четче, то размывается, отдаляясь. Ускоряет биение моего сердца. Даже сквозь ткань ее глаза находят мои, смотрят в них не отрываясь, гипнотизируют появившейся поволокой – заводя меня, заводится сама. И доведя меня и себя до грани, отбрасывает в сторону простынь, замирая на несколько секунд и останавливая мое сердце. Полупрозрачное тончайшее белое кружево на загорелой коже, покрывшейся крохотными бисеринками… Алые приоткрытые губы… И взгляд.

Гудящее возбуждение бьёт в виски. Раздутое недосказанностью пожарище срывается с цепей и палит кожу, рвет хрипящим восторгом мое горло. Только Эве этого мало. Она медленно подходит ближе, уже не танцуя. Ее походка – сама по себе танец, а стук каблуков – музыка. Она отдается в моей груди гулкими ударами и разгоняет по венам жидкий огонь, подчиняющийся фиалковым глазам, вздымающейся на вдохе груди, вибрирующему животу… Я едва удерживаю себя, чтобы не сорваться, когда Эва подходит вплотную и, наклонившись, проводит ладонями по моим ногам. Она не разрывает взгляда ни на секунду, и мы оба плавимся в нем. Острые ноготки, чиркнувшие по рукам и шее, срывают хрипящий выдох. Пьяная улыбка на ее губах становится шире, когда мой кадык рвано дёргается от этого прикосновения. Голову ведет от щекочущей ноздри пряности ее аромата, но я жадно втягиваю пропитанный им воздух, дышу им и лечу с катушек, прочувствовав каждой клеточкой своего тела лёгкий поцелуй в шею и прикушенную мочку.

Мне все сложнее не задыхаться от смеха, когда Эва начинает по третьему кругу перелистывать фотографии сделанные на свой новый телефон. Если я руководствовался тем, что всегда смогу до нее дозвониться, а мобильный гарантированно не словит какой-нибудь глюк, показывая при разряженной батарее полную шкалу, то у Эвы дикий восторг вызвал не логотип на задней крышке и даже не цвет. Камера. Как только угасла первая паника от «я тут ничего не понимаю» и испарились вопросы «зачем, мой же ещё работает?», она случайно нажала на иконку камеры, из любопытства сделала несколько снимков и сразу же нашла себе новое развлечение – фотографировать нас дурачащихся. Сперва, чтобы посмотреть возможности разных пресетов, а после уже просто нажимала на иконку. И теперь мы пересматривали и срывались в хохот от комичности пойманных камерой моментов. Мы то раздували щеки и пучили глаза, то шутливо кусали друг друга, то напрочь забывали о камере и целовались. А потом делали новый кадр – пьяные от счастья глаза, зацелованные и припухшие губы.