Книга Тарский горячий твой, страница 46 – Хельга Дюран

— Вы едите всегда с аппетитом, не вижу смысла что-то менять, — спокойно ответила Юля. Она стояла у раковины, вытирала руки, не оборачивалась.

— Просто я привыкла к другому уровню. В Москве завтраки — это искусство. А здесь… ну, выживают как могут.

— Тогда вам, наверное, здесь тяжело, — так же спокойно ответила Юля.

Я едва не поперхнулся кофе. Сжал зубы, чтобы не рассмеяться.

Ирина посмотрела на неё, потом на меня. Улыбнулась. Та самая улыбка, которая не доходит до глаз.

— Тара вообще… очень специфическое место, — сказала она. — Тихо. Пусто. Скучновато. Я не понимаю, как здесь можно жить.

— Так вся Россия живёт, Ира, — сказал я жёстче, чем собирался. Голос прозвучал резко, металлически. — За пределами МКАДа.

— Я не спорю, Вань, — мягко отозвалась она, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой грубости. — Просто не моё.

И вот это «не моё» почему-то зацепило. Вцепилось в рёбра и не отпускало.

Потому что Тара — моё. Дом — мой. Завод — мой. Жизнь — моя. Я всё это построил сам, из ничего, из долгов, из страхов, из ночей без сна. А она приехала, посмотрела и сказала: «не моё».

А Юля в этой жизни почему-то смотрелась естественнее, чем Ирина, которую я, по идее, столько лет сюда мысленно приводил. Строил планы. Отводил место. Думал: вот она войдёт, и дом станет настоящим домом. А она вошла, и дом стал меньше, теснее, беднее, холоднее.

Так мне хотелось ответить Ирине: "Пиздуй-ка ты домой, милая!"

Но разве я мог? Я же мужчина, джентльмен, хозяин дома. Я сам её в гости пригласил на все новогодние праздники.

Что я, дикарь какой-то? Грубиян?

Дальше было только хуже.

Ирине не нравилась еда. Не нравился город. Не нравилось, что в доме жарко. Не нравилось, что полы скрипят в коридоре второго этажа. Не нравилось даже то, что снег во дворе «лежит как-то дико, безо всякой эстетики».

— Вань, а нельзя его убрать? — спросила она, глядя в окно. — Ну, хотя бы перед крыльцом? Чтобы было аккуратно.

— Я уже и так убрал. Чищу каждый день, да не по одному разу. Просто снег идёт каждый день.

— Ужас, — вздохнула она. — Как вы здесь живёте?

А потом она увидела Яшу и чуть не завизжала.

— Это что?!

Мы как раз вышли на задний двор. Яша возился в вольере, фыркал, ткнулся носом в решётку, ожидая, когда ему насыплют корм. Он был в хорошем настроении — ворочался, переваливался с боку на бок, как огромный лохматый шар.

— Это Яша, — сказал я.

— Медведь? У тебя во дворе медведь?

— Почти, — хмыкнула Юля. Она вышла за нами, в старой куртке, в шапке, съехавшей набок, и с миской в руках. — Он ещё медвежонок.

Ирина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Лицо её побелело.

— Ваня, это ненормально. Дикое животное. Оно может напасть.

— Яша ручной, — ответил я. — Он никого не тронет. Тем более, что я содержу его в клетке.

— Это же зверь! Он может убить! Его шкура прекрасно бы смотрелась возле моей кровати.

Угрюмый гавкнул на неё осуждающе и ушёл прочь от греха подальше, пока на его шкуру тоже не позарились.

Пока я пребывал в ахуе, Юля спокойно подошла к вольеру, сунула миску в специальное отверстие, Яша тут же высунул морду, ткнулся носом в её ладонь, фыркнул довольно.

— Привет, толстый, — сказала она. — Голодный? Конечно, голодный.

Она запустила руку в миску, достала кусок, протянула Яше прямо в пасть. Он взял аккуратно, почти нежно, огромными губами, и тут же потянулся за следующим.