Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 32 – Марьяша Ришелье

— Помню.

— Что, если это не просто конкуренция за внимание? Что, если это конкуренция за что-то другое?

— За что?

— За правду. За контроль. За право быть главным хищником в этом доме.

Воронов ничего не ответил. Но я слышала, как он снова включил запись — с самого начала.

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет...

Детский голос звучал в офисе, спокойный и уверенный. И в этом спокойствии мне слышалось что-то зловещее.

Дождь зарядил, когда мы вышли из участка. Мелкий, противный, декабрьский — не то снег, не то слякоть, а что-то среднее, от чего хочется залезть под плед и не вылезать до весны. Воронов накинул капюшон своей старой кожаной куртки, я раскрыла зонт, который тут же вывернуло ветром. Мы молча добежали до машины и захлопнули дверцы, отрезая себя от промозглой сырости.

Серёга завел двигатель, включил печку и несколько минут просто сидел, глядя на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. Дворники методично размазывали грязь, превращая мир за окном в абстрактную картину — пятна света от фонарей, черные силуэты деревьев, редкие фары встречных машин.

— Поехали, Тань. Отвезу тебя домой.

Он говорил устало. Так устало, как говорят люди, которые не спали двое суток и чей мозг продолжает крутить одни и те же мысли, даже когда тело уже сдается. Я пристегнулась и откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение дня наконец начинает отпускать, оседая в мышцах тупой болью.

Мы выехали на трассу. Воронов вел молча, одной рукой, второй потирая переносицу — ту самую, где у него красовался старый след от перелома. Я знала, что он сейчас скажет. Он всегда так делал: долго молчал, а потом выдавал то, что грызло его изнутри. Его «черный ящик», как я это называла.

— Знаешь, что меня во всем этом смущает? — начал он наконец, когда мы застряли на светофоре.

Я не ответила, просто ждала. Он не нуждался в репликах.

— Что я по-прежнему уверен: Лев — убийца. — Он повернулся ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело изможденным и одновременно каким-то... голодным. Голодным до правды, до разгадки, до того самого кусочка пазла, который все объяснит. — Вот здесь, — он постучал пальцем по своему виску, — я знаю. Зверь. Хищник. Это он. Все эти его шуточки, его наглость, его тридцать сантиметров невиновности — это же спектакль. Это игра. Он играет с нами, как кошка с мышами, и получает удовольствие.

— А здесь? — я коснулась пальцами его плеча, того места, где обычно бьется сердце.

— А здесь — алиби. — Он ударил ладонью по рулю. — Тридцать пять камер. Ни одного пропущенного часа. Ни одной ночи, когда он выходил из дома. Ни одного доказательства. И от этого еще хуже, Тань. Потому что я чувствую — это он. Но я ничего не могу сделать.

Светофор переключился, машина тронулась. Я молчала. Профессиональная привычка: не спорить с пациентом, когда он выговаривается. Даже если этот пациент — твой напарник.

— А его сын, — продолжал Воронов, — это вообще отдельная песня. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, я сегодня переслушивал запись. Ту, из службы спасения. Раз десять переслушивал. И знаешь, что я слышу?

— Что?

— Тодда Банди.

Я удивленно подняла брови. Серёга редко использовал такие сравнения — он не был фанатом тру-крайма, предпочитая реальные дела теориям о маньяках.