Книга Эти чудовищные боги, страница 137 – Розамунд Ходж

Толпа, которая почти сожгла монастырь.

Мне становится дурно. Я сделала все возможное, чтобы выкинуть из головы мысли о монастыре и тоску по нему. Я была так зла на монахинь за то, что они отослали меня, и за то, что на самом деле они никогда не хотели, чтобы я оставалась с ними. Но теперь эта старая рана почти не имеет значения, особенно когда думаю об Анабекхе, которая трудится день и ночь, чтобы исцелить всех тех, кого я никогда не исцелю, и о Мириякхель, которой я обещала, что в этих стенах она будет в безопасности.

— Я должна навестить их, – бормочу я.

Все присутствующие в комнате устремляют на меня свои взгляды. Имвада – скептический, Араунн – обеспокоенный, а Вария – взгляд, который невозможно расшифровать, почти заставляя меня забрать свои слова обратно. Но затем, собравшись с духом, я произношу:

— Вы же понимаете, что хотя бы одному из членов королевской семьи было бы не лишним проявить заботу о таких верных подданных, которые любят богов и почитают святых.

— Хорошо, – наконец говорит Имвада после недолгого раздумья. – По крайней мере, это не помешает нашим целям, в отличие от других предложений, озвученных сегодня ночью. – Она бросает усталый и презрительный взгляд на Варию.

— Что, правда? – интересуется Рувен, стоящий в углу комнаты. – Тебе так не терпится вернуться к своим хозяевам, поджав хвост?

Хоть я все еще не простила Рувена, я уже не обижаюсь на него, как раньше. Просто знаю, что его ярость направлена не на меня. Наоборот, он проявляет ее ради меня.

«Даже сейчас ты бы поступил по-другому? – беззвучно обращаюсь к нему я. – Разве в храме Сарриэла ты не надеялся хотя бы немного порадовать монахов, которые тебя вырастили?»

Рувен открывает рот, чтобы что-то мне ответить, но затем просто кивает в знак подтверждения. И на следующий день я возвращаюсь в монастырь.

Только теперь я приезжаю сюда в королевской карете. Но, когда меня проводят в кабинет матушки Уны, не могу отделаться от ощущения, что снова стала глупой беглянкой. Будто я все еще маленькая девочка, которой нужно ее одобрение.

Сначала я слышу, как открывается дверь, а затем поворачиваюсь и вижу входящих в комнату матушку Уну и Анабекху.

Я изумлена тем, как постарела матушка Уна. Она выглядит не просто старой, а хрупкой. Возможно, раньше я просто не замечала перемен в ее внешности, я просто не обращала внимания на морщины на ее лице, на ее опущенные, словно под невероятной тяжестью, плечи и на ее медленные шаги. Эти изменения происходили на протяжении последних нескольких лет, но, когда я раньше смотрела на матушку Уну, я всегда видела в ней только сильную, решительную женщину, которая объявляла маленького ребенка избранницей Нин-Анны.

Анабекха, стоящая рядом с матушкой Уной, наоборот, все еще молода, ослепительно красива и обеспокоена. Войдя в комнату, она, что совершенно ей не свойственно, прикусывает губу, но, когда наши взгляды встречаются, улыбается мне, нервно поправляя вуаль.

— Да благословит тебя Нин-Анна, дитя мое, – говорит матушка Уна с одышкой и опускается в кресло. – Что привело тебя сюда?

— Я слышала о бунте, – отвечаю я. – И забеспокоилась. С вами все в порядке?

— Конечно, в порядке. Нас же защищает Нин-Анна, – говорит Анабекха, и с ужасом я понимаю, что, судя по ее тону, она либо уже не совсем верит в то, что говорит, либо больше не находит в этом утешения.