Книга Эти чудовищные боги, страница 139 – Розамунд Ходж

— Я рад, что нашелся хоть кто-то, кого бы ты полюбила с большим ужасом, чем меня, – шепчет мне на ухо Рувен, и, несмотря на все наши разногласия, я не могу сдержать улыбку.

Когда мы добираемся до лазарета, я забываю обо всем остальном. Я много раз была в этом зале, чтобы помыть полы, принести еду или опорожнить горшки, и привыкла к рядам кроватей, заполненных пациентами. В основном это были обедневшие жители города, но иногда и набожные богачи, которые желали лечиться лишь у монахинь Нин-Анны. Обычно не более трети из них были достаточно сильны, чтобы сидеть, поворачиваться или хотя бы смотреть на вошедшего.

Теперь же почти каждый лежащий приподнимается, чтобы посмотреть на нас. У большинства святых в лазарете золотые руки, но у некоторых золотые рога Джуни-Акхи или ужасная дыра посередине лба, означающая, что их выбрал Томбриэл. На ближайшей ко мне кровати сидит девушка с алыми лентами, пробивающимися сквозь ее темные волосы, и еще до того, как она поднимает голову, чтоб взглянуть на меня, я понимаю, что это Мириякхель. Наши глаза встречаются, и я вижу, как кривятся ее губы, будто она только что проглотила что-то горькое. Но выражение ее лица смягчается, когда она видит Колдрена.

— Родители прочитали мое письмо? – с надеждой спрашивает она.

— Не уверен, – говорит Колдрен. – Но у меня все равно есть для тебя подарок.

Когда он подходит к ее койке, на его лице и в голосе появляется нежность, которых раньше он не демонстрировал, и внезапно я понимаю, почему Анабекха полюбила его.

— Смотри, – говорит он и дает Мириякхель апельсин. – Как я и обещал.

Она берет апельсин и обхватывает его пальцами, ее лицо сияет, а на губах появляется улыбка. Она проявляет благодарность не меньшую, чем ту, что я когда-то проявляла к монахиням, поскольку, как и я, считает, что не заслуживает большего.

Эта благодарность трогает меня больше, чем ее страх и мой ужас.

Я едва успеваю осознать, что иду вперед, как уже оказываюсь рядом с Мириякхель.

— Здравствуйте, – настороженно говорит она.

— Прости, – говорю я, а затем кладу потрескавшуюся обугленную руку на ее лоб.

Это неправильно! Все это неправильно!

Каким образом Зумариэл смог завладеть девушкой, которая никогда его не любила и не хотела быть его святой? Он изменил ее тело и обрек на раннюю смерть. Это настолько неправильно, что мой разум и тело пылают гневом и осуждением. Боги не должны так поступать. Такой вид святости не должен существовать.

Я больше не одинокая девушка, сомневающаяся в каждом своем шаге. Я – гнев и судья! Вершитель неизбежных последствий! Мир обязан существовать только в определенной ипостаси. Я умоляю и одновременно приказываю Мор-Иве немедленно покончить с творящимся здесь злом.

Богиня отвечает мне немедленно, будто испытывая удовлетворение от моего приказа, которое похоже на кровь, стекающую по задней стенке моего горла. Ее сила, словно расплавленный воск, струится по моим костям и обжигает кожу, а я направляю ее на мир, пока осуждаю то, что творится в нем.

Проходит несколько минут, и я чувствую, как воздух вокруг меня снова стал холодным и тихим. Но только когда мы с Мириякхель начинаем дрожать и задыхаться, я осознаю, что моя рука упала с ее лба.

Открыв глаза, я вижу, что ленты, растущие из ее лица, исчезли, а те, что растут из ее волос, – рассыпаются в пыль.