Книга Эти чудовищные боги, страница 8 – Розамунд Ходж

От воспоминаний мое сердце наполняется благодарностью, и в полной прострации от долгих молитв я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к земле.

— Спасибо, – шепчу я. – Спасибо за то, что дала мне новый дом. Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе. Позволь мне служить тебе.

Я не могу сдержать вырвавшихся из меня простых, но в тоже время пугающих и смелых слов и, сглатывая, нахожу прибежище в ритуальных словах.

— О, владычица золотых рук и исцеления, даруй мне свою силу! Даруй мне свое благословение! Помоги мне отомстить за твой народ и освободить его.

А потом я засыпаю. Мне кажется, я совершенно не хочу спать, но воздух вокруг меня настолько свят и тих, солнце ласкает и греет спину, а плитка у моего лба прохладная и приятная.

Наверное, Нин-Анна довольна мной, раз позволила забыться таким сладким сном. Я не встаю и не молюсь, а прислушиваюсь к своему дыханию и думаю, что через мгновение смогу пошевелиться.

Но проходит еще мгновение…

Я стою на коленях в монастырском саду. На мою шею падает солнечный свет, в ушах я слышу жужжание шмелей, а в воздухе витают ароматы лаванды и розмарина. Маленькие беленькие облачка плывут по кристально чистому голубому небу, и день настолько прекрасен, что я могла бы смотреть на облака и вдыхать этот воздух вечно.

Но я знаю, что в этом саду зарыто что-то важное, поэтому начинаю разгребать землю. Влажная и темная, она легко поддается, и с каждой горстью мое сердце начинает биться все быстрее, потому что я так близко, так близко, я найду…

Я зачерпываю еще одну пригоршню, и вот оно! Из-под земли высвобождается пара бледных рук, они тянутся пальцами к небу. И это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Импульсивно я тянусь вниз и сжимаю эти руки, а странные пальцы крепко сжимают мои в ответ. На наших ладонях земля и песок, но от этой шероховатости мне хочется плакать, потому что это означает, что все происходящее – реально. Так же как и испытываемые мной утешение, облегчение и осознание будущей радости. Я знаю, что должна продолжать копать, ведь под землей похоронен целый человек, ожидающий освобождения, но я медлю, потому что этот момент слишком сладок, чтобы от него отказываться. Я чувствую, что предъявляю права на кого-то, кто предъявляет права на меня…

Звук открывающейся двери заставляет меня проснуться.

Я резко выпрямляюсь, но моя голова все еще затуманена сном, а сердце колотится от страха и стыда. Я что, заснула во время бдения, как какой-нибудь избалованный ребенок? Половина монахинь и так уже не считает меня достаточно сильной или храброй. Что, если это станет последней каплей, которая заставит матушку Уну решить, что мне придется ждать еще год?

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, и мой страх перерастает во что-то более кислое. В дверном проеме стоит Анабекха в голубовато-серой вуали послушницы.

Мы попали в монастырь с разницей в несколько месяцев. Единственные дети, которых монахини вырастили за последние десятилетия.

– Она всего на два года старше тебя, – сказала матушка Уна, когда в монастырь попала Аннабекха. – Вы будете подружками по играм. Как сестры.

Но с таким же успехом эти два года могли бы быть и десятью. Мы никогда не играли вместе. Анабекха была слишком занята тем, что впитывала все, чему могли научить ее монахини, только была на шаг быстрее и лучше меня. Когда шесть месяцев назад она попросила принять постриг – никто не выразил ни малейшего сомнения.