Книга Делагарди, страница 98 – Элизабет Кензи

Я достала из кармана листок с переводом и протянула ему.

— Вот. Это то, что мы перевели.

Лой пробежал глазами по тексту.

'Дорогой друг,

иду вниз по старой тропе, где камни помнят шаги. Воздух сух и колюч, ночь надвигается, будто закрывают ставни. Я не спорю с темнотой — только переговариваюсь. В кармане нашел обугленный ладан, а в мыслях — строку, что всегда приходит первой, когда пальцы стынут:

— Пепел дышит, жар просыпается; уголь — зерно, дыхание — поле: раздуйся, красный круг, не тронь ни лист, ни слово.

Свет поднялся не выше колена, ровный, послушный, как собака у ног. Стало чуть теплее, и путь перестал дрожать перед глазами.

Дальше лес сомкнулся глухо. Луна то пряталась, то, казалось, мерцала через ткань. Я остановился и посмотрел туда, где тропа переламывалась на изгибе, будто ждала ответа:

— Где стекло — не режь, где соль — не жги.

И правда, дорога стала видна — не ярко, но так, что камни сами признавались, где они.

У ручья вода шла мутная, с пеной — недавняя буря принесла глину с обрыва. Я присел, коснулся поверхности и нащупал в себе вкус дождя прошлого мая.

— Тихий ход в глубине, осадок — в землю.

Пена схлынула, на коже осталась прохлада, и губы вспомнили, как пахнет мокрая трава на рассвете.

Дальше был каменный уступ. Можно было лезть, но плечи еще помнят прошлые спуски, и я не стал торговаться. Я метнул взгляд на валун, что держал на себе завал, и дал ему имя:

— Не рукам, не веревке; не силе, а намерению: сдвиг — как вдох.

Сначала почти ничего. Потом сухой шорох. Валун, не споря, отпустил малые камни.

Нога, правда, к вечеру заговорила старой болью — знакомый звон в связке. Я сел на корень и положил ладонь выше щиколотки. Вслушался в тишину между ударами пульса и ответил не болью, а тому, что под ней:

— Нитям — встать по риске, крови — идти без спешки; где щель — там стык.

Звон ушел, как уходит оттаявшая вода. Осталась простая усталость, без злости.

Домой вернулся поздно. Я поставил кружку с теплой водой, погасил ночной свет — оставил только тот, что на грани сна — и думаю о твоих дорогах.

Если придешь, у меня есть для тебя путь короче на три шага и длиннее на один вопрос. А если не придешь — все равно услышишь.

Твой Марцелл Хилионик'.

Лой фыркнул, возвращая мне листок:

— Мирна, это бред сумасшедшего. Набор пафосных метафор и поэзия графомана.

— Это заклинания, Лой, — твердо сказала я.

— Что-то я сомневаюсь, что так легко тебе дали это перевести, если это так, — он посмотрел на меня с жалостью.

— Я переводила. И свет! — воскликнула я шепотом, чтобы не мешать Дакоте, которая уже ушла в спальню. — Лампочка взорвалась, когда я читала!

— Лампочки взрываются от скачков напряжения, — отрезал он.

— Ты боишься?

— Я боюсь за твою психику, — он встал. — Все, Мирна. Пойдем уже спать. Завтра поговорим, на свежую голову.

— Ты и иди!

Я выхватила перевод из его рук и поплелась в свою комнату, рухнула на кровать и закрыла глаза. Обида жгла горло.

Он остался на диване, где мы постелили, и выключил свет.

Вокруг никого. Только этот мост в никуда. И впереди снова обнаженный парень. Это становится скучно. На этот раз он сидел спиной ко мне, ссутулившись, обхватив колени руками.

Вокруг журчал ручей.

— Эй! — позвала я.

Он не шевельнулся.

Я побежала к нему. Ноги вязли в пустоте, как в песках. Я бежала, ускоряясь с каждым метром, но расстояние не сокращалось. Он был все так же далеко.