Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 38 – Айлин Лин

Четверть часа, обещанная Склифосовским, растянулась на все сорок минут. Наконец, дверь отворилась, и в кабинет вошли трое: сам Николай Васильевич, Зина, с пятнами румянца на щеках, и худощавый господин лет сорока в застёгнутом на все пуговицы сюртуке.

— Александра Николаевна, рекомендую: Аркадий Матвеевич Верещагин, приват-доцент, по грудным болезням первый человек в институте, — представил его Склифосовский. — Я его выдернул прямо с обхода, так что не обессудьте, если он будет краток.

Верещагин поклонился и сел на стул, не дожидаясь приглашения. Зина устроилась на соседнем с моим, я взяла её ладонь в свою и крепко сжала. Пальцы у неё были ледяные.

— Говорите как есть, Аркадий Матвеевич, — попросила Зина сама. — Я не барышня кисейная, в обморок не упаду.

— Извольте, — Верещагин сцепил пальцы на колене. — Я выслушал вас внимательно, с обеих сторон. Хрипы есть. Свистящие, разбросаны по всему полю, больше в нижних отделах. А теперь главное: верхушки у вас чистые. Чахотка почти всегда начинается сверху, там я не нашёл ничего. Лихорадочного вида у вас нет, румянец ваш от волнения, не от жара. Исхудание сомнительное.

— То есть это не она? — Зина подалась вперёд, глаза её сверкнули безумной надеждой.

— Я сказал бы, что картина больше похожа на застарелый катар бронхов. Им страдает половина Петербурга. Ваш рассказ про спальню окнами на реку это подтверждает. Но обещать я не стану, — он поднял ладонь, останавливая Зинину улыбку. — Сулить наперёд — ремесло гадалок Я возьму вашу мокроту, окрашу по способу Коха и посмотрю под микроскопом. Ответ дам дня через три, возможно, четыре.

Зина медленно выдохнула, было заметно, как она с трудом удерживает в себе радость.

— А до ответа? — спросила я. — Что ей делать эти три дня?

— Первое: вон из той спальни. Немедля, сегодня же! — Верещагин ответил тут же, похоже, ждал этого вопроса. — Комнату взять сухую, тёплую. Второе: проветривать всякий день, хоть в мороз. Третье: гулять не меньше часа. Не по лавкам, а по паркам, неторопливым шагом, горло прикрывать, ртом на морозе не дышать. Кормиться сытно. Пить тёплое молоко, не обязательно кумыс, который сложно достать в зимнюю пору, — добавил он, едва заметно улыбнувшись.

Верещагин поднялся.

— Мокроту соберёте завтра утром, натощак. Склянку вам сейчас выдадут. Пришлёте с человеком сюда, на моё имя.

Он поклонился и вышел, на ходу вынимая из кармана часы.

— Ну вот, — Склифосовский упёрся ладонями в стол. — Аркадий Матвеевич — человек резкий, зато честный. Если он говорит «похоже на катар», это дорогого стоит.

— Спасибо вам, Николай Васильевич, — вздохнула я. — За то, что приняли без очереди, и за Верещагина.

— Будет вам, Александра Николаевна, — он усмехнулся в бороду и кивнул на дверь, за которой не так давно скрылся мой подарок. — Если вас не затруднит, я бы позже обсудил с вами большой заказ на такие вот дивные столики…

В санях Зина долго молчала, глядя на проплывающие мимо дома. Склянку с притёртой пробкой она держала обеими руками.

— Три дня, — произнесла она наконец. — Знаешь, Саша, я пять лет живу с этим страхом… неопределённости. А тут три дня, и будет ответ. Я приму любой. — Она повернулась ко мне, глаза её смотрели с грустью и покорностью судьбе. — Потому что знать, а не гадать, будет для меня куда приемлемее. Можно сказать, лекарство для моих расшатанных нервов.