Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 96 – Айлин Лин

На Забалканском проспекте я замерла, увидев в окно институт. Подруга продолжала что-то весело обсуждать с моей компаньонкой, но я их уже не слышала.

Длинный светло-жёлтый корпус с белыми колоннами тянулся вдоль проспекта. Три этажа, ряды одинаковых окон, ни лепнины, ни вензелей — после петербургских особняков смотрелось бедновато. Над входом темнела надпись с названием института.

— Сашенька, ты чего такая бледная? Всё хорошо будет. Я не дам тебя в обиду.

Я повернулась к подруге:

— Тебе нельзя вмешиваться, помни, о чём тебя предупредил отец, — строго посмотрела я на неё.

— Да помню я… Хорошо, я не буду вмешиваться, просто знай, я рядом, ты не одна.

Я благодарно сжала её узкую прохладную ладонь, и тут карета остановилась перед широкой лестницей. Я чувствовала, как съеденные крошки просятся назад — так было всегда, ещё студенткой любой экзамен неизменно вызывал тошноту и боль в кишечнике. Но стоило мне взять билет в руки, как волнение сходило на нет и я волшебным образом успокаивалась.

По широкому коридору шли студенты. Парни замирали и откровенно пялились на нашу компанию. Вскоре к нам подошёл невысокий мужичок, представившийся экзекутором, и проводил нас к назначенной аудитории, из приоткрытой двери которой отчётливо тянуло табаком и одеколоном, неужели Совет курит прямо в аудитории?

Я шагнула внутрь и замерла, осматриваясь. Высокие окна выходили во двор. Перед рядами деревянных скамей стояли длинный стол, кафедра и две большие чёрные доски. Справа приготовили чертёжный стол, на нём уже лежали линейки, угольники, мел и несколько чистых листов. Мой проект занимал отдельную доску, развёрнутую к свету лицом. Все листы уже были развешаны: план трассы, продольный профиль, поперечники, болото, водоотводные канавы, смета. И выходило всё так, что члены Совета будут сидеть в полутени и разглядывать меня, как экспонат в витрине.

Качнув головой, глянула на свою работу будто со стороны, подошла ближе, чтобы рассмотреть детали. Хорошо сделано, очень. Аж залюбовалась чёткими линиями без единой помарки. Теперь бы ещё не опозориться во время выступления. Желудок снова скрутило противным спазмом, к горлу подкатил горький комок. Надо же, как я сильно переживаю.

— Попей, — Машка, тонко чувствуя моё состояние, подала мне стакан с водой. Благодарно ей кивнув, сделала глоток. — У меня ещё конфеты есть, хочешь? — заговорщически понизив голос, она потянулась к своей сумочке.

— Нет, Маш, спасибо. Воды вполне достаточно, — улыбнулась я, прошла вперёд и села на предназначенный для меня стул.

Вскоре в аудитории начали собираться люди. Они заходили и непременно смотрели на меня. Кто-то скептически, кто-то с плохо скрываемым неудовольствием, раздражением и чуть ли не ненавистью. И что я вон тому пухлячку краснощёкому сделала?

Совет наконец-то расселся. В центре устроился Михаил Николаевич Герсеванов. Справа от него краснощёкий, я посмотрела на карточку с именем. Так вот ты какой, северный… хм-м, Хомутов Виктор Иванович. Вот кто не рад мне, именно он усложнил практическое задание, выйдя за границы классической программы выпускников. Этот человек категорически против и всеми силами будет тормозить нашествие варваров в юбках, жаждущих стать инженерами.

Белелюбский просматривал мою пояснительную записку. Ратманов, сев от него через два места, смотрел на меня полными тревоги тёмными глазами.