Книга Книга с пустыми страницами, страница 55 – Ольга Ларская

— Книги не мочить.

Мы не мочили.

Мы сели на пол в нашей комнате, завернувшись в полотенца, мокрые и счастливые, и я заваривала чай (он научил меня — его способ, драконий, когда ты греешь воду не огнём, а магией, и она закипает мгновенно и пахнет по-другому), и он сидел, привалившись к стене, с мокрыми волосами и блестящими глазами, и говорил:

— Спасибо.

— За что?

— За дождь.

Я засмеялась.

— Я не вызывала дождь.

— Нет. Но ты вышла под него. Ко мне. — Пауза. — Никто никогда не выходил ко мне под дождь.

Я перестала смеяться.

Потому что — тысячу шестьсот лет. Тысячу шестьсот лет он стоял под дождями один. И никто не выходил. Никто не стоял рядом. Никто не мок вместе с ним. Никто не бежал по коридорам, хохоча, оставляя лужи.

А теперь — я.

И мне хотелось — выйти под каждый дождь. Каждый. До конца жизни. С ним.

Чай остыл. Мы не заметили.

Вейрен стал говорить больше. Не много — больше. Для Тихих Сумерек «больше» означало — два-три предложения вместо одного. Для меня это был прогресс, сравнимый с тем, как если бы камень начал петь.

Он говорил мне вещи — странные, нежные, абсурдные, невозможные. Говорил их тихо, между делом, как будто речь шла о погоде. Без контекста. Без предисловий. Просто — говорил. И я — ловила. Каждое слово. Как бабочку. Как снежинку. Как каплю дождя.

Однажды утром, когда я причёсывалась (пытаясь — безуспешно — справиться с тем, что творили ночные подушки с моими волосами), он сидел за столом и смотрел. Как обычно. Своим тяжёлым, тёплым, невозможным взглядом.

— Твои волосы, — сказал он.

— Что с ними? — Я готовилась к худшему. Они были — ужасными. Спутанные, торчащие, похожие на взбесившийся кустарник.

— Они похожи на облака. Когда ты спишь — они разлетаются. Как облака в шторм. И я... — Он замолчал. Опустил глаза. Уши порозовели. — Я иногда трогаю их. Ночью. Когда ты спишь. Одну прядь. Аккуратно. Чтобы не разбудить.

Я замерла с расчёской в руке.

Он трогал мои волосы. По ночам. Пока я спала.

Не знаю, почему меня это тронуло больше, чем всё остальное — больше, чем дневник, больше, чем дом, больше, чем тысяча лет ожидания. Может, потому что всё остальное — было великим. Эпическим. Книжным. А это — было маленьким. Крошечным. Обычным. Человек трогает волосы спящей женщины. Одну прядь. Аккуратно. Чтобы не разбудить.

И этот маленький, крошечный, обычный жест — весил больше, чем тысяча лет.

В другой раз — на прогулке, когда мы шли по тропинке вдоль оранжерей (запах влажной земли, магических удобрений и чего-то цветущего — острого, пряного, вырывающегося из-за стеклянных стен) — он остановился. Взял меня за руку. Поднёс к лицу. И — понюхал.

— Чернила, — сказал он. — Ты пахнешь чернилами. Здесь, — он тронул кончик моего указательного пальца, где пятно, въевшееся, вечное, как татуировка. — Всегда. Каждый день. Я знаю этот запах лучше, чем запах собственной чешуи.

Он отпустил мою руку. И пошёл дальше. Как ни в чём не бывало. Как будто не сказал только что вещь, от которой у меня подогнулись колени и перехватило дыхание.

Он делал это — постоянно. Бросал слова. Как камешки в воду. Без предупреждения. Без подготовки. Просто — бросал. И уходил. А я стояла — с расходящимися кругами внутри.