Книга Книга с пустыми страницами, страница 67 – Ольга Ларская

— Он молчит, как дракон.

— Он — садовник. Садовники молчат.

— Садовники и драконы, — задумчиво произнёс Вейрен. — Может, у нас больше общего, чем кажется.

Я засмеялась. (Двадцать третий. Он считал. Я уже не спрашивала — знала.)

Дни шли. Недели. Месяцы. Наша книга заполнялась — страница за страницей, запись за записью. Его золотыми чернилами и моими синими. Его наблюдениями и моими размышлениями. Его деталями и моими чувствами.

И пустые страницы — впереди. Много. Десятки. Сотни. Потому что наша книга — не дневник ожидания. Наша книга — дневник жизни. И жизнь — продолжается.

Каждый день. Каждый четверг. Каждый рассвет. Каждый закат. Каждая кружка мятного чая. Каждый несъедобный суп (который становился всё менее несъедобным). Каждое мурчание по ночам (которое он по-прежнему отрицал). Каждая песня на крыльце. Каждый полёт над облаками. Каждый дождь, под которым мы стояли вместе.

Каждый день — страница.

Каждый день — слово.

Каждый день — тепло.

Потому что тепло — единственное, что пережило тысячу лет.

И переживёт ещё тысячу.

И ещё.

И ещё.

Потому что мы — здесь. На острове. В доме с деревянным полом. С двумя книгами на полке, с тремя котами на крыльце, с яблоками на ветках и светящимися рыбками в водопаде.

Мы — здесь.

И страницы — ждут.

Зима пришла внезапно. Не так, как приходит зима на материковых островах — постепенно, по ступенькам, день за днём: сначала холоднее, потом — темнее, потом — дождь, потом — мокрый снег, потом — настоящий. На Аэн-Тарисе зима ворвалась — как гость, которого не ждали и который всё равно пришёл, и сел за стол, и потребовал чаю.

Утром я проснулась от холода. Это было — странно, потому что рядом с Вейреном холода не бывает; он — печка, ходячая, летающая, мурчащая печка. Но в то утро даже его тепло не спасало. Я открыла глаза и увидела: окно — белое. Не серое, не мутное — белое. За стеклом — снег.

Снег на Аэн-Тарисе.

Я вылезла из-под одеяла (одеяло было — мамино, привезённое на втором визите; тяжёлое, стёганое, пахнущее домом). Подошла к окну. И — ахнула.

Остров был белым. Деревья — белые, каждая ветка — в инее, каждый лист — в снежной глазури. Поляна — белая, гладкая, нетронутая. Даже водопад — замёрз. Не весь — только верхняя часть; вода превратилась в ледяную скульптуру, кружевную, невозможную, мерцающую в утреннем свете, как хрустальная люстра.

А нижняя часть — по-прежнему текла. По-прежнему пела. И рыбки — по-прежнему светились.

Вейрен стоял на крыльце. Босой (конечно, босой; он ходил босиком даже по снегу; его ступни плавили снег; за ним оставалась дорожка мокрых следов на белом покрывале, как будто земля целовала его подошвы).

Он смотрел. На снег. На белый мир. На замёрзший водопад. На кристаллы, которые под снегом мерцали по-другому — холоднее, ярче, резче.

— Я не видел снега, — сказал он. Тихо. С удивлением ребёнка, который видит что-то впервые. — Тысячу лет. Аэн-Тарис — в высоких потоках. Здесь — тепло. Было тепло. Всегда. Снег не доходил.

— А теперь?

— Щит. Я опустил щит, когда ты пришла. Без щита — потоки изменились. Новые маршруты. Новые ветры. И... снег.

Он наклонился. Подобрал горсть снега. Сжал. Снег зашипел в его ладонях — буквально зашипел, как вода на раскалённой сковороде. Растаял мгновенно. Вода потекла между пальцами, горячая, дымящаяся.