Книга Книга с пустыми страницами, страница 68 – Ольга Ларская

— Горячие руки, — сказал он. С лёгким разочарованием. Как будто хотел подержать снег, как нормальный человек, но его драконье тепло — не позволяло.

Я подошла. Набрала снег в ладони — мои, холодные, человеческие, нормальной температуры. Слепила снежок. Неровный, рыхлый, но — снежок. Настоящий.

И протянула ему.

Он смотрел на снежок в моих руках, как на драгоценность. Как на чудо. Как на что-то, чего не должно быть — и есть.

Осторожно, двумя горячими пальцами, тронул. Снежок зашипел — но не растаял. Удержался. Потому что мои руки — холодные, мои пальцы — холодные, мой снежок — крепкий.

— Держи, — сказала я.

Он взял. Из моих рук в свои. Снежок зашипел громче, начал уменьшаться, паром обволакивая его пальцы. Он держал — быстро, торопливо, как ребёнок, который знает, что мороженое тает, но не может не есть.

И — растаял. За три секунды. Превратился в горячую воду, в пар, в ничто.

Вейрен смотрел на мокрые ладони.

— Три секунды, — сказал он.

— Я слеплю ещё.

— Ещё?

— Сколько захочешь.

И я лепила. Снежок за снежком. Десять. Двадцать. Тридцать. Каждый он брал, держал три секунды, растапливал. И смотрел на мокрые ладони. И улыбался.

Потом — посмотрел на меня. Глаза — яркие, серебристо-синие, как сам снег в утреннем свете. Полные чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала — через связь, через рёбра, через мост.

— Ты, — сказал он. — Ты — мой снежок. Я держу тебя. И ты — не таешь.

Я не знала, что ответить. Не потому что не было слов — потому что их было слишком много. Слишком много слов, которые хотели вылететь одновременно и застряли в горле, как снежинки в водосточной трубе.

Вместо слов — я обняла его. Прижалась щекой к его груди. К рёбрам. К тому месту, где горело моё имя. И его тепло — хлынуло. Не обжигающее, не агрессивное — мягкое, обволакивающее, как тёплое одеяло, как горячий чай, как руки мамы.

И снег вокруг нас — таял. Медленно. По кругу. Его тепло — через меня, через наши сомкнутые тела — растекалось по земле, и трава проступала из-под белого, зелёная, мокрая, дымящаяся.

Два круга. Мы стояли в центре одного — белого, снежного, зимнего. И он расширялся вовне. А второй — тёплый, зелёный, весенний — расширялся от нас.

Две стихии. Холод и тепло. Зима и весна. Встретились — на пороге дома, который он построил тысячу лет назад.

И ни одна не победила. Потому что победа — не их цель. Их цель — граница. Место, где холод и тепло встречаются, смешиваются, создают что-то третье. Не холодное и не горячее. Тёплое.

Как мы.

Зима на Аэн-Тарисе продлилась три недели. Три недели белого, хрустящего, блестящего чуда. Я лепила снеговиков (он смотрел с выражением глубокого недоумения — «зачем?» — но не мешал). Я каталась по поляне на спине (на спине Вейрена, в драконьей форме; он лежал на снегу и скользил, как сани, и снег плавился под его чешуёй, и за нами оставался мокрый след, и коты бежали следом, мяукая).

Я научила его лепить снежки. Не держать — лепить. Быстро, пока не растаяли. Он приспособился — брал снег в перчатках (Оэна прислала; толстые, меховые, в два слоя), лепил за секунду и бросал — в дерево, в камень, один раз — в меня. Попал. Я взвизгнула. Он выглядел — довольным. Самодовольным. Триумфальным. Как дракон, победивший в битве.

Потом я бросила в него. Попала. Снежок зашипел на его щеке, превратился в пар. Он стоял — с паром, идущим от лица, — и моргал.