Книга Кот в пальто, страница 29 – Евгения Малинкина

С обедни возвращались взрослые и начинались разговины. Можно было есть вволю всякой вкусноты. Мои разговины длились недолго: слипались глаза, хотелось спать».

Даше в глаза ударил яркий солнечный свет, она снова была на улице. Звук глухо и монотонно гудящего колокола сменился радостным трезвоном праздничных колоколов.

«Солнечное утро. На улице много празднично одетых людей. Нас с сестрой тоже одевали во всё нарядное. Почему-то казалось, что в Пасху всегда была прекрасная солнечная погода. Та единственная неделя в году, когда каждый желающий может забраться на колокольню и трезвонить сколько ему захочется.

Как-то перед Пасхой утром обнаружилось, что мы с сестрой оба заболели корью. Погода стояла великолепная. Наша спальня была полутёмной, два окна её выходили на парадную. Окна дополнительно зашторили: считалось, что больным корью свет вредит. Пасха тогда для нас пропала».

— Сочувствую, – куда-то в пустоту непослушными губами произнесла Даша. – Но я не понимаю, зачем вы мне рассказываете об этом?

«Благодарю, но выслушай, прошу, это важно для меня. Для вас на земле время бежит. За порогом смерти оно останавливается. Всё, что кажется неважным тебе, здесь бесценно. Но ты там, и у тебя осталось мало времени, чтобы выслушать меня. Мне не стоило тратить его впустую, –в голосе говорившего звучало сожаление. – Если описать историю моей жизни кратко, то в голову приходит лишь одно слово – мимолётность. Смешно говорить о голове, когда оной давно нет на плечах, да и всего тела тоже. Я дух. И с каждым днём мне тяжелее оставаться между мирами. Пока жил среди вас, я не сумел понять и принять главного. Но, оставив этот мир и не уйдя в свет, я ещё могу помочь и отвести беду. История рода не должна закончиться сейчас. Ещё не время. Время… С каждым земным годом свет слабеет, и есть вероятность, что скоро дорога для возвращения будет закрыта».

— Кто ты? – Даше очень хотелось узнать, с кем она разговаривает и почему голос кажется ей знакомым.

«Моё имя в миру было Михаил. Ты слушаешь?»

— Да, – едва слышно выдохнула Даша.

«Самое раннее воспоминание – смерть моего деда, отца матери. Он умер от брюшного тифа летом 1914 года. Перед самой войной. Мне исполнилось восемь. Помню, как приходила в детскую мать, одетая во всё тёмное, и много плакала. Помнится, или, может быть, только кажется, что я с нянькой был на выносе тела из дома. Прощание происходило на середине улицы. Гроб был установлен на носилках с высокими ножками. Конечно, до конца смысл смерти я тогда не понимал, и жизнь казалась бесконечной.

Второе воспоминание – это крещение моей сестры в октябре 1914 года. Крестили дома, в гостиной. Была блестящая серебряная купель. Нас с троюродным братом поставили, взявшимися за руки, у рояля… Я опять сбился. Заговорился и забыл сказать о самом важном. Для тебя ненужные подробности, но ты передай, всё передай. Ему это необходимо. Любовь в каждой мелочи. Память рода. Сейчас, сейчас».

Даша почувствовала, как её окутывает облако фимиама. Где-то на уровне солнечного сплетения ухнуло, на мгновение стало трудно дышать, горло обожгли острые иглы, они расцарапывали её изнутри, через сильную боль она сделала глубокий вдох, потом ещё один, и ещё, и задышала ровно, чувствуя каждый новый вдох всё ярче. Голос, который вёл её, – исчез. Она осознала, что лежит на земле в лесу, а какой-то человек склонился над ней и водит по её лицу шёлковой лентой. Но она никак не могла разглядеть, кто же это, и будто снова проваливалась куда-то далеко.