Книга Ночница. Коллекция ужасов, страница 151 – Антон Мамон

— Паскуда ты мелкая! Иди сюда немедленно! – приглушенный крик отца раздался где-то за пределами комнаты.

Похолодев от ужаса, писатель замер и прислушался. Должно быть, это первые ласточки надвигающегося кошмара, неприятное воспоминание, что эхом донеслось из прошлого. Частый топот маленьких ножек и хлопок двери обнулили спасительную уверенность. Сибирский слышал, как в его сторону движется нечто. Всхлипы, зарождающийся плач и сбивчивое дыхание. Неизвестный схватил край одеяла и в следующую секунду накрылся им с головой, крепко прижавшись к напряженной спине Сибирского.

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» – тревожный шепот прорывался сквозь ткань, доносился отчетливо, без искажений.

Гоша знал эти слова наизусть. То была его молитва. Фразы, что он исступленно повторял в моменты отчаяния или наивысшей опасности. Все еще не смея обернуться, Сибирский пытался разгадать природу жуткого видения. Реалистичный сон? Лихорадка? Или дебют шизофрении, спровоцированный детскими травмами? Грохот двери, открывшейся пинком, избавил от лишних дум.

— Тварь проклятая! – ревел отец. – Я деньги, по-твоему, печатаю?!

Первый взмах ремня рассек воздух с характерным свистом. Существо, таившееся за спиной, взвизгнуло, но не дернулось. Еще удар, еще. Малыш, которым Георгий был когда-то, мужественно принимал побои, стараясь уменьшиться в размерах. Сибирский помнил тот вечер и новости о разбитом в школе окне. Глаза горели от накативших слез и возмущения. Мужчина набрался сил и резко обернулся, но комната оказалась пуста. Нервно отбросив одеяло, Гоша убедился в том, что вся сцена – мираж, жестокая, непомерно реалистичная иллюзия.

— Так! Хватит с меня! – просипел Сибирский и немалым усилием поднялся с кровати.

Проклятая обитель отозвалась немедленно – за дверью что-то громко бахнуло. Дальше – хрип и утробный вой. Мокрой от ужаса ладонью Гоша коснулся ручки и выглянул в коридор. Прямо у порога лежал табурет, а в воздухе, дергаясь в конвульсиях, как червь, нанизанный на крючок, болтался мужчина. В полумраке не удалось различить черты его лица, но Сибирский не сомневался: это ОН!

— Нет, господи, нет! – Подперев собой хлипкую преграду, писатель отчаянно замотал головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее увиденное.

«Будем сидеть тихо, он нас не найдет…» – детский шепот разлетелся по комнате, и дверь старинного платяного шкафа скрипнула. Шумно сглотнув, Гоша сделал шаг в направлении гардероба. За лакированными створками кто-то страшно суетился. Сбивчивые голоса, хныканье, стуки. Сибирский знал, кто притаился в шифоньере. Помнил, кого достанут оттуда за волосы буквально через минуту и отходят ремнем изо всех сил. В тот вечер ему было совсем не страшно. Все, чего хотелось, – защитить сестру от отцовского гнева, спрятать ее там, где и сам сберегался не раз.

Сотрясаясь всем телом, писатель потянул на себя медную ручку, но тут же отпрянул, заметив две пары испуганных глаз. Дверца захлопнулась сама собой. Шум прекратился. Гарнитур вновь сделался мертвым, как и две минуты назад.

— Да как же это? – выдохнул Гоша и, не сумев сохранить равновесие, рухнул обратно на скрипучую тахту.

Комната плыла и кружилась. С грохотом падала мебель, а люстра, в которой горела лишь одна лампочка, качалась из стороны в сторону, роняя мутные кристаллы. В ноздри ударил смрад бараньего жира (им Сибирские растирали грудь, когда появлялся кашель), позже он разбавился сладостью жженных спичек (вечный спутник медицинских банок, что грызли спину, когда Гоша заболевал всерьез).