Книга Рассказы, страница 43 – Поппи З. Брайт

Но когда она приближается к тому надгробию, которое разыскивает, то видит его; потому что это самое красивое надгробие на всём кладбище, вырезанное из мрамора цвета бледной луны. Кажется, что оно втягивает весь свет в свои молочные глубины. Семья заказала его в Новом Орлеане, потратив, должно быть, все сбережения. Чеканные буквы аккуратны как бритвенные порезы. Розали не видит их, но знает каждый их изгиб, каждую тень. Только его имя, строгое и холодное — никаких дат, никаких надписей; словно горе семьи было так велико, что они не в силах были сказать о нём что-либо. Просто написали имя и оставили его там.

Участок земли у основания камня ещё не виден, но она и так знает его слишком хорошо — голый грязный прямоугольник. Прошло слишком мало времени, чтобы выросла трава или сорняки; его похоронили всего две недели назад. Те несколько побегов, что пытались взобраться на могилу, были сбиты дождём. Неужели он действительно там, внизу, закрытый в коробке — его гибкое тело раздувается и лопается, его замечательное лицо и руки начинают разлагаться?

Розали делает шаг вперёд, вытягивает ладонь и прикасается к буквам его имени: ТЕОФИЛЬ ТИБОДО. Когда она думает об имени — видит его во сне (а пальцы скользят по мраморным контурам), в её разуме возникает образ, круговорот ощущений, насыщенных и эротичных. Мальчик старше Розали, возможно, лет семнадцати: бледное лицо с острыми чертами, слишком худое, чтобы можно было назвать его красивым, но безусловно неотразимое; волна длинных блестящих чёрных волос, наполовину скрывающая глаза пронизывающе-лазурного цвета. Теофиль!

(Вдруг у меня возникает ощущение, что сознание Розали полностью слилось с моим. Моё сердце дрожит от её любви и желания к этому горячему мальчику кажун. Я смутно осознаю, что на кровати лежит спящее пьяное двадцатилетнее тело Розали, её женское естество сжимается от воспоминаний о нём. О, как он прикасался к ней, как пробовал её на вкус!)

Розали знала, что в глазах Господа это было неправильно. Мама воспитала её хорошей девочкой. Но вечера, проведённые с Теофилем после танцев и церковных собраний, когда они сидели на пустом причале и его рука обнимала её плечи, когда она прижималась к его тёплой груди, — это не могло быть неправильно. Через неделю после знакомства он начал показывать ей то, что писал на своей старенькой печатной машинке «Олимпия», испачканной чернилами: стихотворения и рассказы, песни болот. И это не могло быть неправильно.

А ночь, когда они украдкой выскользнули из своих домов, чтобы встретиться; ночь в пустом лодочном домике, неподалёку от места, где жил Теофиль, — это тоже не могло быть неправильно. Они начали всего лишь с поцелуев, но те стали слишком жаркими, слишком неистовыми — Розали чувствовала, что внутри у неё всё горит. Теофиль ответил на её жар своим собственным. Она ощутила, как он поднимает край её юбки и — осторожно, почти благоговейно — стягивает хлопковые трусики. Потом он гладил тёмный холмик меж её ног, дразня самыми кончиками пальцев, потом быстрее и сильнее, пока она не почувствовала, что ещё немного, и она раскроется, как бутон, истекающий сладким нектаром. Тогда он развёл её ноги шире и склонился поцеловать её, так же нежно, как целовал её рот. Его язык был мягким и в то же время жёстким, как намыленная мочалка, и Розали подумала, что умрёт от такого наслаждения. Затем медленно Теофиль начал входить в неё и да, она хотела его, и да, она цеплялась за его спину, притягивая его ближе, не обращая внимания на острую боль. Он замер внутри неё, едва двигаясь; наклонил голову, целуя болезненно чувствительные соски, и словно сила всех женщин прокатилась сквозь Розали. Это не могло быть неправильно.