Книга Эскортница поневоле, страница 21 – Элен Ош

— Мне нужен телефон, — сказала я, пока он разрезал бутерброд пополам.

— Зачем?

— Мама будет волноваться. Я должна ей позвонить. Сказать, что я в поездке. Что связь плохая. Что звонить буду нечасто.

Он молчал, аккуратно укладывая половинки на тарелку.

— Ладно? — я смотрела на его руки, на то, как он спокойно двигается, будто не было ничего. — Чёрт с вами, я ваша заложница. Но у меня есть мама. И она имеет право знать, что я жива.

Он поставил тарелку передо мной. Рядом стакан с соком.

— Один звонок, — сказал он. — Завтра утром.

— Хорошо.

Я подхватила с тарелки бутерброд. Надкусила. Вкусно. Несмотря ни на что это было вкусно.

Он не смотрел на меня. Вытер руки бумажным полотенцем, взял стакан с остатками виски.

— До завтра, Мирослава.

Развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Я осталась одна.

После его ухода я доела, выпила сок и даже вымыла за собой тарелку и стакан, поставив на сушилку.

А с ним можно договориться. Если знать как.

Медленно выдохнула. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё, похожее на надежду. Или это самообман?

Сознание возвращалось медленно: не рывком, не через тревожное «где я?». Через ощущение тепла под одеялом и странной, непривычной лёгкости в теле. Глаза ещё были закрыты, но внутренний барометр, тот самый, что безошибочно определяет час утра даже без часов, уже подсказывал: проспала. Сильно проспала.

За окном, сквозь плотные шторы, пробивались настойчивые, бодрые голоса птиц, совсем не ранние. Те самые, что обычно врываются в сознание уже тогда, когда солнце давно поднялось и пора бы вставать, а ты всё лежишь, собираясь с мыслями.

Я позволила себе спать так долго, сколько не позволяла никогда. Даже когда студенческие дипломы были сданы, гонорары получены, а обязательства выдохлись, я всё равно вставала рано. Жаворонком была. Всегда. Но сегодня… сегодня организм взял своё.

Перевернулась на спину, с наслаждением потянулась всем телом, чувствуя, как мышцы отзываются приятной истомой. Одеяло сползло ниже. Сорочка, бледно-голубая, шёлковая, скользила по коже. Чужая, но теперь уже почти своя. Приоткрыла глаза. Потолок оказался высоким, с лепниной по краям, люстра под стать.

Я прислушалась к тишине за дверью. Дом молчал. Ни шагов, ни голосов, ни далёкого звона посуды. Словно я здесь одна. Но это обман: внизу, наверняка, уже суетилась Мария, и, может быть, кто-то ещё. Горничная? Приходящая, скорее всего. В таких домах штат слуг не афишируют, но они есть.

А сам Аргунов? Мысль о нём пришла не сразу. Он ушёл последним из памяти, растворившись в темноте ночи. Я представила его внизу, в кабинете, или уже выехавшим по своим делам. Времени на часах я не видела с кровати. Но по птицам и этому странному, тягучему чувству где-то около девяти. Может, он уже уехал? На душе стало чуть спокойнее.

Я потянулась снова, с хрустом в позвоночнике, и поймала себя на том, что не спешу вставать. Не бегу чистить зубы, не тороплюсь на кухню. Лежу, смотрю в потолок, ни о чём не думаю. Странное, почти запретное состояние для той, кто привыкла планировать день с шести утра.

Дверь открылась без стука.

Я не сразу поняла, что это не сквозняк и не моё воображение. Повернула голову. Он уже стоял на пороге, входя в комнату с видом хозяина, которому не нужно спрашивать разрешения. Аргунов. Помяни чёрта, и он тут как тут. В костюме. Элегантном, безупречном, словно прямо сейчас на приём к министру. Никакой домашней футболки, никаких спортивных штанов. Полная броня с утра пораньше. Только царапины на щеке смотрелись чужеродно на этом лоске.