Книга Эскортница поневоле, страница 39 – Элен Ош

Завтрак давно закончился. Я бродила по дому, не зная, чем себя занять. Мысли метались: где он? Что с ним? Жив ли?

Заметила, что дверь в кабинет Аргунова приоткрыта. Никто не говорил, что туда нельзя. Я толкнула дверь и вошла.

Комната оказалась большой, с массивной тёмной мебелью. Пахло кожей и дорогим деревом. И им. Его запах с тонкой ноткой перчинки витал в воздухе, смешиваясь с запахом старых книг.

Я провела кончиками пальцев по корешкам на полках: какие-то старые переплёты, исторические монографии. У него был вкус. Или тот, кто оформлял кабинет, знал толк в книгах.

Подошла к столу. Обогнула его, провела рукой по гладкой поверхности. И остановилась.

На столе стояла единственная фотография в рамке.

Девочка. Лет шести, наверное. Две косички, белое платье с ажурным воротником. Она улыбалась открыто, по-детски. И глаза. Тёмные, глубокие, с прищуром. Точь-в-точь как у Аргунова.

Его дочь?

Сердце ёкнуло. Мысли заметались: где она? С кем живёт? Почему не с отцом? Никаких других снимков. Только эта девочка. Его маленькая тайна. Или боль.

Я опустилась в мягкое чёрное кожаное кресло. Смотрела на фото и ждала.

Время шло. Часы на стене тикали. Он не появлялся.

В голове билось одно: я абсолютно не знаю этого человека. Но почему-то сейчас мне страшно не за себя, а за него. И это… пугает больше, чем вчерашний склад.

Сжала край подлокотника.

Где ты, Даниил?

Не знаю, сколько прошло времени, этого томительного ожидания. Я вдруг почувствовала, как устала. Не физически, нет. Тело отдохнуло. Это другая усталость: от страха, от ненависти, от того, что весь мир перевернулся за каких-то двое суток.

Фотография в рамке смотрела на меня.

Незнакомая мне девочка. Открытая, счастливая и беззащитная улыбка. Такая бывает только у детей, которые ещё не знают, что мир умеет бить больно. И глаза. Тёмные, глубокие, его глаза. Только в них нет той стали, того холода, которым он смотрит на всех вокруг. В них детское доверие и радость.

Я смотрела на эту девочку и пыталась понять, каким надо быть отцом, чтобы твоя дочь так улыбалась. Не натянуто, не для фото. По-настоящему.

Он смог это сделать. Несмотря на всё.

Взяла рамку в руки. Стекло прохладное, гладкое. Перевернула. Ничего. Ни даты, ни надписи. Только снимок.

Его дочь. Несомненно.

Внутри что-то дрогнуло. Не ревность, нет, не то слово. Удивление. Человек, который вчера угрожал привязать меня к столбу, у которого в руке был пистолет, который выбивал двери и стрелял в людей, этот человек хранит на рабочем столе фотографию маленькой девочки. Не в ящике, не в кошельке, а здесь, на виду.

Зачем? Чтобы каждый день, садясь за дела, видеть её?

Я поставила рамку на место. Пальцы не слушались, чуть дрожали.

Он не чудовище.

Мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь слои страха, злости, унижения, сквозь те два дня, которые я провела в этом доме. Я ненавидела его вчера. Ещё утром, когда он целовал меня в шею и говорил: «Ты моя». Ненавидела за то, что купил, за то, что принуждал, за то, что моё тело предавало меня в его руках.

Но сейчас, в этой тишине, я вдруг увидела другое.

Он дал мне телефон. Знал, что я могу позвонить в полицию, подруге, кому угодно. Только предупредил: «Любые звонки выйдут тебе боком». Но не отнял. Рискнул.

Пришёл за мной. Ночью. С пистолетом, в промзону. Нёс меня на руках, когда я не могла идти. И в машине не требовал ничего. Просто сидел рядом и молчал. А потом сказал: «Доверься мне, Мира».