Книга И мы сгорим, страница 79 – Александра Рау

Замирание сердца при виде сообщений, полученных от некой Наоми Аронсон, правда, в план не входил, и как с этим справиться, Рен пока что не знал.

В кабинет он пришел чуть заранее, чтобы загрузить презентацию и видеоматериалы из образовательных программ на общий компьютер, и потому всех пришедших встречал приветственным кивком. Мистер Тейт пришел одним из последних и, чтобы не мешать докладу, занял парту Рена. А следом за ним вошла Наоми – и все взгляды в очередной раз метнулись к ней, пусть и чисто рефлекторно. Новый цвет волос делал ее такой… другой. Как будто прежний красный придавал дерзости и ярости, кричал: «Не подходи!», а фиолетовый сделал холодной и отстраненной. Загадочной. С таких дев следовало писать картины.

Рен вспомнил о картинах и чересчур резко для того, кто хотел не подавать виду, повернулся к экрану компьютера.

Его рассказ начался с истории «Братства прерафаэлитов». Ориентация на живопись до Рафаэля Санти, сюжеты из литературных произведений, отсылки на исторические события, легенды и не самые популярные евангельские эпизоды, предполагающие возможность полета фантазии. Не всем студентам это было интересно – Рен даже боялся заглядывать в их глаза, чтобы не увидеть там полное отсутствие сосредоточенности, – но в процессе ему иногда задавали вопросы, и это значило, что часы сбора информации не прошли даром.

Рен восхищался живописью того периода. Это сложно было описать словами – просто перехватило дыхание, когда мистер Тейт впервые показал им те картины. А если кому-то нравилась тема, мистер Тейт часто давал ученикам право провести занятие – якобы воспитывал в них лидерские качества и самостоятельность, хотя на самом деле, как казалось Рену, он просто любил наблюдать за людьми, в чьих глазах горит любовь к искусству. Так Рен оказался перед полной аудиторией сокурсников, которые, быть может, и не разделяли его пристрастий, но в большинстве своем уважительно молчали.

Прерафаэлитам важна была предельная точность, и потому писали они часто с натуры. Однажды Уильям Хант даже преодолел три с половиной тысячи километров – а это месяц пути! – чтобы нарисовать «Козла отпущения», которого он считал важной частью зарождения христианской культуры. Настолько принципиально Ханту было запечатлеть козла еврейского, а не английского, иначе смысл бы потерялся – животных в Англии не выгоняли в пустыню в качестве искупительного жертвоприношения.

Рен невольно подумал, что ради Аронсон он преодолел бы и большее расстояние, пусть из еврейского в ее роду наверняка осталась только фамилия.

Когда речь зашла о Генри Уоллисе и его картине «Смерть Чаттертона», воздух в кабинете будто стал чуть гуще. Она иллюстрировала смерть поэта Томаса Чаттертона от отравления мышьяком, и, когда ее впервые показали широкой публике на выставке, на раму нанесли надпись: «Обломана жестоко эта ветвь, которая расти могла б так пышно. Сожжен побег лавровый Аполлона». На момент смерти парню на картине было всего семнадцать. И пусть натурщиком выступил совсем другой человек, впечатление полотно производило неизгладимое. Особенно когда те, кто еще недавно был ровесником Чаттертона, без видимой на то причины и неизвестным образом погибли едва ли не на глазах у сокурсников.

Рен не подумал о параллели, пусть та и была очевидна, и попытался спешно переключить слайд. Мистер Тейт же, словно назло, жестом попросил его остановиться.