Онлайн книга «Цветок печали и любви»
|
Я так и не стала, как мне мечталось в те годы, воспитателем детского дома, но я чувствовала, что вернусь еще в этот светлый сон детства, в эту незавершенность. И что я уловила – нет, скорее почуяла! – так это дыхание предопределенности. У этого решения всегда долгая история. Если чужой ребенок так или иначе становится твоим, он не прикрывает дыру твоего сердца. Для него там уже приготовлено место, которое давно его ждет. Все это так, однако для ответа миру недостаточно. Потому что до донышка не дочерпано. Я долгое время колебалась, надо ли вообще говорить кому-то об этом. Потому что – слишком много потерь, страшных потерь, оставляющих даже не шрам, а в корне меняющих рисунок судьбы. Но раз уж начался этот разговор, надо упасть в эту Марианскую впадину. Это и будет последней правдой. Девочка… В моей жизни уж была четырнадцатилетняя девочка. Моя одноклассница Оксана, которой не стало именно в этом возрасте. И здесь опять никакой поверхностной похожести, конечно. А вот похожесть глубинная – это неисчерпаемый океан. Оксана – с юмором! Не просто умела пошутить – она была ироничной, и это была тонкая ирония, при этом она была доброй, дружелюбной, и – самое непостижимое – она была счастливой. Мы довольно долгое время сидели с ней за партой, и она была для меня каким-то негласным эталоном счастливой девочки. Потому что она всем нравилась, ее любили, она была симпатичной, кареглазой, с точеным носом и модно одевалась – а что еще нужно в том возрасте? Когда нам сообщили, что ее не стало из-за тяжелой формы менингита, я раз и навсегда заболела тяжелой формой поиска истины и смыслов. Именно тогда у меня начались эти первые слезные опыты детского истеричного сочинительства в школьной тетради в клеточку. В этой тетради я описала свое первое бессилие перед Божьим замыслом. В этом расхристанном отчаянном опусе я спрашивала непонятно кого: «Это случилось с Оксаной, потому что она была счастливой? Потому что мы слишком много смеялись? Счастье наказуемо? Я тоже виновата?» Я долго не могла забыть свой абсурдный внутренний протест, когда на похоронах увидела Оксану… такой ужасающе не похожей на себя. «Господи! Почему же они ее в это одели?! Какой-то нелепый венок! Это же не модно!!! Ей бы это не понравилось!!!» Я, четырнадцатилетняя, внутренне просила у нее прощения за то, что мы видим ее в этом странном балахоне – в платье невесты, в которое по традиции наряжают девочек, не доживших до свадьбы. Я словно обещала ей все это исправить! Как будто все дело было в нарядах… Но – обещание! Вот в нем все дело. Я дала ей обещание, которое выполняю всю жизнь. Обещание, что ее неосознанная жертва не напрасна. Обещание бессмысленного подвига.Она изменила меня и сделала человеком пишущим. Я та, кто я есть, благодаря… знать не знающей об этом четырнадцатилетней Оксане. Но теперь-то она об этом знает – там, откуда иногда приходит ко мне. Нет, не призраком, разумеется, она слишком смешлива и язвительна для этого. Она маячит тонким мысленным силуэтом где-то в конце осенней аллеи, и я – тоже мысленно! – говорю ей, мол, вот, пишу, понимаешь, как ты и просила меня… хотя ты вовсе не просила, ну, в общем, ты поняла. И вот это выполнение моего странного обещания – оно стерло бездну горя, ушел тот страшный день похорон, а вернулась снова та Оксана, всегда готовая улыбнуться и назвать меня Швамбранией. О боже, это один хмырь обзывал меня Шваброй, а Оксана умела превращать обидное в смешное, ведь «Кондуит и Швамбрания» – это название повести Льва Кассиля, у всех советских детей были его книги… |