Книга Исцели мою душу, страница 16 – Олли Эш

— Красный код, — повторил он. — Это же паллиатив.

— Да.

— Почему ты взяла меня? Если шансов не было?

— Был резонанс, — ответила она. — Когда я впервые коснулась тебя, твоя магия ответила. Такого никогда не было с другими пациентами. Я не могла просто отправить тебя в морг.

Он долго смотрел на неё. В его глазах — всё ещё мутных, но уже почти прежних — читалось что-то сложное.

— Ты рисковала, — сказал он. — Из-за красного кода и нарушения протоколов. Твой заведующий...

— Орлов, — подсказала она.

— Орлов мог закрыть отделение.

— Может закрыть, — поправила она. — Дал две недели. Теперь уже счет на дни. Если ты не встанешь, он закроет отделение и закупит ещё роботов.

Айзек прикрыл глаза. Потом снова открыл.

— Я встану.

— Это будет долго. Мышцы атрофированы...

— Я встану, — повторил он. — Ты вытащила меня. Я вытащу твоё отделение.

В течение следующих дней Кира видела, как он возвращается.

Это происходило постепенно. Сначала он начал есть сам — без зонда и её помощи, — хотя руки ещё дрожали и ложка иногда падала на одеяло. Потом стал сидеть — сначала с опорой на подушки, потом без. Через три дня после пробуждения сделал первые шаги — от койки до стены и обратно, держась за поручень.

Кира приходила каждый вечер. Теперь они разговаривали — не как врач с пациентом, а как два человека, которые многое узнали друг о друге.

— Я был на передовой десять лет, — рассказывал он, когда они сидели у окна (он в кресле-каталке, которое она привезла из коридора, она — на подоконнике). — Сначала думал, что это навсегда. Что я рождён для войны. Что спасать бойцов — моё призвание. А потом перестал чувствовать.

— Когда? — спросила Кира.

— Где-то на пятый год. Сначала ушла радость. Потом — грусть. Потом — всё. Я просыпался, шёл в госпиталь, оперировал, возвращался в казарму, спал. И так день за днём. Перестал видеть сны. Перестал хотеть есть. Перестал... — он запнулся, — перестал хотеть вообще чего-либо.

— Выгорание, — сказала она.

— Да. Третья стадия. Я знал диагноз, но мне было всё равно. Психолог рекомендовал отстранение, но командование отказало. Сказали: «Ты нужен здесь». А я уже не был нужен даже самому себе. Я был пуст.

Кира смотрела на его профиль — резкий, с твёрдой линией подбородка, — и видела перед собой не военного целителя, а смертельно уставшего человека, который слишком долго тащил ношу в одиночку.

— Ты говорила о своих пациентах, — сказал он вдруг. — О тех, кто умер. О молодом парне, которому было двадцать два.

— Помню.

— Я тоже помню своих. Тех восьмерых из ста. У каждого было имя. Лицо. Я помню их всех.

— Это тяжело, — сказала Кира.

— Да. Но ты всё равно их помнишь, правда?

— Правда.

— Вот что делает нас живыми, — сказал он тихо. — Роботы не помнят. Они просто выполняют протокол. А мы помним. Поэтому мы лучше.

После этого разговора что-то изменилось. Они стали ближе. Айзек начал расспрашивать её о работе, о пациентах, о Мине, об Орлове. Кира ловила себя на том, что ждёт вечера не для сеанса, а просто чтобы поговорить с ним. Чтобы увидеть, как он улыбается — пока ещё редко, одними уголками губ. Чтобы услышать его голос — уже не хриплый, а глубокий, с лёгкой командирской ноткой.

Однажды она застала его стоящим у окна без опоры. Он обернулся на звук открывшейся двери, и она увидела, что он уже не качается. Стоит твёрдо.