Книга Исцели мою душу, страница 13 – Олли Эш

— Я не знаю, проснёшься ли ты. Не знаю, захочешь ли ты узнать меня, когда проснёшься. Может, я для тебя — просто голос в темноте. Может, ты вообще не запомнишь ничего из того, что я говорю. Но пока ты здесь, а я здесь, я буду говорить. Буду рассказывать тебе всё. Потому что ты — единственный, кто слышит.

Она замолчала. В палате наступила тишина — только мониторы пищали и капельница мерно отсчитывала секунды.

А потом случилось то, чего она не ожидала.

Его пальцы разжались, скользнули по её ладони и переплелись с её пальцами. Медленно, неуверенно, как ребёнок, который учится ходить. Но это было осознанное движение.

Это был ответ.

Кира замерла, боясь дышать. Его рука держала её руку — слабо, но недвусмысленно. Словно он говорил: «Я слышу. Я здесь. Не уходи».

Она не ушла. Она сидела так, держа его за руку, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — уже не в первый раз, и, наверное, не в последний. В коридоре гудела вентиляция. За окном перемигивались неоновые вывески. Где-то далеко, в другом крыле, робот-санитар вёз каталку с телом в морг.

А здесь, в седьмой палате, два целителя держались друг за друга — один на грани сна, второй на грани отчаяния.

На следующее утро Кира вошла в седьмую палату с книгой.

Это был старый бумажный томик — такие давно не печатали, но в больничной библиотеке сохранилось несколько десятков. Сборник стихов древних поэтов — тех, кто писал про любовь и смерть, про море и звёзды, про вечность. Она выбрала его наугад, потому что читать медицинские отчёты вслух было слишком скучно, а своих слов иногда не хватало.

— Доброе утро, — сказала она, садясь на стул. — Сегодня я буду читать стихи. Не знаю, любишь ли ты поэзию, но выбирать тебе не приходится.

Она открыла книгу на первой попавшейся странице и начала читать. Голос звучал хрипловато после бессонной ночи, но постепенно становился ровнее. Она читала о море, которого никогда не видела. О звёздах, которые в мегаполисе были не видны за смогом. О любви, которая длится вечно.

Когда она закончила, монитор показал, что мозговая активность Айзека повысилась на двадцать процентов.

— Понравилось? — спросила она.

Пальцы дрогнули.

— Тогда завтра будет продолжение.

Так вошло в привычку. Каждый вечер, после смены, Кира приходила в седьмую палату, садилась у койки и читала. Стихи сменялись прозой, проза — её собственными историями. Она рассказывала ему о пациентах, о Мине, об Орлове. О своём детстве. О матери, которая умерла у неё на глазах. О том, как впервые почувствовала магию — в десять лет, когда прикоснулась к умирающему котёнку и случайно исцелила его.

— Я тогда испугалась, — говорила она. — Думала, что сломала его. А котёнок просто встал и пошёл. И прожил ещё десять лет.

Она рассказывала о Корпусе — как поступила туда в восемнадцать, как была лучшей на курсе, как мечтала изменить мир. Как верила, что живая магия сильнее любой технологии. Как постепенно, год за годом, эта вера таяла под напором статистики.

— Ты, наверное, тоже так начинал, — говорила она. — Молодым и горячим. Верил, что всех спасёшь. А потом понял, что не всех. Понял, что восемь процентов — это тоже люди. И каждый из них уносит с собой частичку тебя.

Ей казалось, что при этих словах его дыхание становилось чаще.

— Я не знаю, зачем тебе всё это говорю, — признавалась она. — Может, потому что ты единственный, кто поймёт. Единственный, кто знает, каково это — держать в руках чужую жизнь и бояться её раздавить.