Книга Улика № 13, страница 39 – Анна Князева

— А разве это не было предусмотрено?

— Было…

— Так в чем же дело?

— В тот день кусты поставили не на то место и закрыли обзор.

— Кто это сделал?

Машинист сцены поежился, как от сквозняка и унылым голосом произнес:

— Мы с Трубачевым. Я честно рассказал, и следователь все записал, но во всем обвинил Сергея Федоровича – мол, не доглядел, не проконтролировал.

— Электрик, который пускал дым, мог незаметно пройти за кулисы?

— Мог. Но ему нужно было следить за генератором и вовремя его отключить. Кроме того, ему нужно было пройти мимо Каштановой и Лебедева, и они бы его заметили.

— Понятно. – Анна вычеркнула несколько строк в блокноте.

— Без толку это все, – тихо проронил Гончаренко. – С этой стороны сцены есть еще одна дверь, ближе к заднику. Через нее к щиту мог пройти кто угодно.

— Где она?

— Идите за мной. – Механик зашагал в глубину кулис. В нескольких метрах от щита он указал на вторую металлическую дверь. – Вот, пожалуйста.

— По материалам дела эта дверь была заперта.

— Не знаю, кто это выдумал, может быть, следователь. По правилам противопожарной техники безопасности во время спектакля все двери должны быть открыты.

Эти новые обстоятельства загнали Анну в тупик.

— Здесь никого не видели.

— Не видели – не значит, и не было? – глубокомысленно изрек Гончаренко.

Повисшая пауза затянулась надолго, Стерхова молчала, а тот ждал, когда она от него наконец отвяжется.

— Как думаете, почему Лаврентьев не пришел на помощь Трубачеву? Он же видел, что фурка потеряла колесо? – спросила Анна.

— Не мог не видеть, – подтвердил Гончаренко.

— Тогда почему?

— А вы спросите у него, он сегодня в театре.

— Я спросила у вас, – рассердилась Анна. – Извольте отвечать!

— Николай Петрович по жизни барин, рук не запачкает, – с видимой неохотой произнес Гончаренко.

— Дело лишь в этом?

— Ну а в чем же еще?

— Возможно, он готовился к выходу на сцену или… – Стерхова перебирала в уме все возможные варианты, но машинист сцены прекратил ее мученья, решительно заявив:

— Был конец первого акта, потом опустили занавес. Выход Лаврентьева был во втором акте, в сцене бала.

— Тогда зачем он стоял за кулисами? – Этот вопрос она задала скорее себе самой. – Скажите, что нужно сделать, чтобы сбить колесо с фурки?

— Свернуть его или просто пнуть. – сказал Гончаренко.

Актриса Комогорова как будто поджидала Стерхову в кулуаре. Как только та появилась, тут же бросилась к ней.

— Я тут вспомнила, возможно, вам пригодится.

— Да я и сама хотела с вами поговорить, – призналась Анна.

Они уселись в креслах друг против друга, и Стерхова предупредила актрису:

— Сначала попрошу вас ответить на несколько вопросов, а потом вы сможете рассказать все, что хотели.

— Могу забыть, – предупредила Комогорова. – Память уже не та.

— Ну хорошо, – согласилась Стерхова. – Говорите.

Комогорова пригнула голову и вытянула носик, словно угождая или заискивая:

— Возможно, все это глупости, но почему-то вдруг вспомнилось.

— Рассказывайте, там решим, – великодушно заметила Анна, поощряя актрису к разговору.

— Вспомнился мне один случай… Пожалуй, расскажу все подробно. Весной восемьдесят седьмого года, в конце сезона, в театр пришел новый режиссер, весьма пожилой человек, но вести себя не умел: грубил на репетициях, в каждой мелочи гнул свою линию.